Страница 8 из 42
Из хорошего в ушедшем веке у нас вспоминают только достижения науки и техники» прежде всего в освоении космоса и развитии средств массовой информации.
Сама идеология побед научно- технического прогресса, стоящая за подобными оценками, несколько напоминает умонастроения «физиков» в советской культуре конца 50-х – начала 60-х годов, если не более ранние эпохи, когда аграрная и не слишком грамотная страна приобщалась к достижениям науки и техники (не случайно среди наиболее важных для повседневной жизни открытий XX века у россиян лидирует электричество). Это стереотипы сознания массовых слоев ИТР, недавно участвовавших в форсированной индустриализации, прежде всего служившей развитию военно-промышленного комплекса.
Но высочайшим престижем наделены космические исследования, и не только в сознании инженеров (или бывших инженеров); такое отношение к победе России в космосе разделяют большинство наших соотечественников, опять-таки независимо от возраста, образования и профессий. А это значит, что речь идет об элементе общей державной легенды русской и советской истории. Возможно, семантика триумфа и власти над миром выражена в этом космическом символе даже сильней и чише, чем в победе над фашизмом. Во всяком случае, победа в Отечественной войне и выход в космос остаются сегодня главными позитивными символами советского строя, советской эпохи в массовом сознании.
Столь же символично, как мне кажется, и колоссальное значение, которое придают россияне телевидению в мировой истории XX века. Дело не только в том, что они активно смотрят телевизор. Мне кажется, сочетание приобщенности и личного неучастия в событиях на телеэкранах носит у нас особый смысл: отстраненности, взгляда со стороны (что, впрочем, не исключает эмоций, даже сильных). Я бы увидел тут своеобразный «комплекс зрителя».
К самым важным социальным преобразованиям XX века россияне прежде всего относят всеобщую грамотность, бесплатное образование, опять-таки развитие средств массовой информации, бесплатное здравоохранение. За подобной синонимией «всеобщности» и «бесплатности» – замечу, опять для большинства опрошенных, независимо от их образования, возраста, профессий – стоит представление о себе исключительно как о подданном государства, «подопечном человеке». Отсутствие платы для него воплощает социальное равенство. Государство – не общество! – есть источник любых социальных, равно как и технических (космических – читай военно-промышленных) изменений. А демократические преобразования и свободы, высокий уровень жизни, возможности социального продвижения, ставшие доступными большинству именно в XX веке, входят в определение столетия не более чем для 3-5 процентов опрошенных россиян.
Для американцев, по данным опроса института Гэллапа, в пятерку самых значительных событий XX века вошли достижение избирательного права для женщин и принятие акта о гражданских правах в 1964 году. Субъект таких событий – разумеется, общество, а не государство.
Похожий опрос мы проводили в 1989 году. Тогда тон явно задавали демократически настроенные образованные фуппы, потому среди самых значительных для страны событий уходящего века значились не только Отечественная война и авария на Чернобыльской АЭС, но и Октябрьская революция, репрессии тридцатых годов, начало перестройки, Первый съезд народных депутатов СССР, XX съезд партии и развенчание на нем культа личности, а далее нэп, столыпинские реформы, февральская революция. То есть значимыми общество признавало моменты крутых поворотов советской истории. Присутствовал в сознании и «альтернативный» путь, по которому могла пойти страна и который в конце восьмидесятых широко обсуждался.
Через десять лет, на рубеже века, вся символика этой альтернативной траектории развития России потеряла былое значение – как и авторитет вчерашних политиков и трибунов. «Окном» в мир стал исключительно телевизор. Общими для всех ею зрителей самыми важными событиями остались Вторая мировая, чернобыльская авария, полет Гагарина в космос.
Вперед выдвинулась семантика тяжких для страны, прежде всего военных испытаний: помимо начавшихся позже чеченских войн, первой и – особенно – второй, вновь вспомнили Афганистан. Так что теперь перестройка воспринимается совсем на ином, в основном негативном фоне и связывается в общественном сознании уже не столько с началом чего-то нового, не с альтернативами общественного развития, сколько с крахом прежнего государственного целого. При этом катастрофизм самих военных событий, социальные причины, их вызвавшие, и серьезные человеческие последствия – все это вытеснено теперь в девяностые годы как в период разрушения общего прошлого (и легенды об испытаниях и победах). А из самог о этого прошлого все плохое, наоборот, старательно вытеснено на самую периферию внимания: так, ни к числу наиболее значительных событий столетия, ни к числу самых болезненных разочарований века россияне сегодня не относят ни ГУЛАГ, ни Холокост. Более того, и падение Берлинской стены, и даже распад СССР для них значат меньше, чем, например, для граждан США.
За десять лет изменились смысл оценок, их направленность и модальность. Ушла нацеленность на будущее, семантика начата и альтернатив, зато главной стала ностальгия. Она и легла в основу восприятия истории; можно сказать, что для большинства наших собеседников история – это «то, что мы потеряли», что ушло, разрушено, отнято (а не то, что построено, что приобрели, сохранили или отстояли).
В 1989 году на вопрос, кому наша страна может служить примером, обшим ответом было: «никому»; носителями ценного опыта виделись тогда Япония, США, Швеция. Сегодня, наоборот, выясняется, что Российская империя и Россия сделали для человечества в XX веке куда больше полезного, чем вредного, и принесли человечеству куда больше пользы, чем США. В марте 1999 года на том, что СССР был великой державой столетия, прежде всего настаивали наиболее пожилые и наименее образованные наши собеседники; всего через год, в апреле 2000, во всех группах, независимо от возраста и образования, установилось полное согласие относительно того, что «Россия в настоящее время является великой державой». Похоже, интеллигенция уступает свое место властителя дум и выразителя самых общих представлений; и уступает кому? – самым периферийным социальным группам.
Нынешний список выдающихся политических деятелей возглавляют И. Сталин и В. Ленин; они вместе с Л. Брежневым обязаны своей популярностью опять-таки прежде всего наименее образованным и наиболее пожилым людям. Ю. Андропов – герой «среднего поколения россиян со средним образованием». Но, по нашим данным, эти предпочтения все больше разделяют теперь и молодые, и образованные. Другой опрос выделил четырех лидеров столетия (по порядку): Ленина, Сталина, Гитлера, Горбачева.
Символические фигуры реформаторов, инициаторов относительной либерализации, демократизации, перестройки, чью авторитетность должна была бы задавать и воспроизводить, казалось бы, именно интеллигенция, оттеснены в самый конец списка.
Однако не могли же совершенно бесследно пройти, не оставив ни малейшего следа в общественном сознании, оттепель и – особенно – перестройка?! И не прошли. В головах соотечественников застряли, например, А.Д. Сахаров и А.И. Солженицын; Андрей Дмитриевич даже вышел на третье место, когда опрашиваемым предложили назвать трех людей, «которых с наибольшим правом можно назвать «русскими кумирами XX века»; тут Сахаров обошел и Ленина, и Сталина. Но посмотрите на весь этот пантеон русских кумиров (в порядке предпочтений): Ю. Гагарин, В. Высоцкий, А. Сахаров, Г. Жуков, А. Миронов, В. Ленин, Л. Толстой, А. Солженицын, И. Сталин, Л. Орлова.