Страница 6 из 42
Один из вариантов такого слуха возник в результате очередного учета лошадей: «Сейчас каждый год у крестьян будут забирать лошадей, потому что Советская Россия должна их отдавать англичанам, иначе будет война». Для крестьянина, главной ценностью которого продолжала оставаться лошадь, такое утверждение было вполне естественно, но интересно, чтобы ответили англичане, предложи им в счет уплаты долгов табун крестьянских «сивок».
Иногда причиной затишья объявлялась позиция белоэмигрантов, в частности тех же Николая Николаевича и Кирилла, которые «все время ходатайствуют перед этими державами (Англией и Америкой. – А. Г.), чтобы они пожалели русский народ и не делали войны».
И наконец, наиболее интересная версия была высказана уже в 1931 году в Вологде, в очереди за мясом. Одни говорили, что война этим летом неизбежна, а другие – «что войны не будет, так как капиталисты ждут, пока в СССР народ сам с голоду умрет, так как у крестьян ничего не осталось, а колхозы в снабжении города сельхозпродуктами не справятся».
Интересно, что популярный в поздней литературе тезис о вере в революционный пролетариат Запада, который не допустит войны против СССР, встречается в массовом сознании середины 20-х годов крайне редко, и только в городах.
На самом деле, отношения СССР в 20-е годы с большинством непосредственных соседей были напряженными. Существовали взаимные территориальные претензии (в отношениях с Польшей, Румынией, Эстонией). На польской, финляндской, румынской границах время от времени возникали столкновения.
Советская пропаганда относилась к малым странам Европы, мягко говоря, неуважительно. Достаточно полистать подшивки журналов тех лет, чтобы увидеть многочисленные карикатуры, где Польша изображалась в виде то собаки, то свиньи; Румыния – в виде кокотки, целая серия откровенно оскорбительных шаржей на лидеров соседних стран – Польши, Чехословакии, Финляндии, Румынии печаталась в «Крокодиле». Финский президент изображался небритым, с ножом в зубах; польский сейм сравнивался с публичным домом, а маршал Пилсудский – с его хозяйкой. В общем, недостатка в оскорблениях не было. Пропаганда разжигала рознь, неуважение, враждебность и к кому – к ближайшим соседям.
Немудрено, что даже самые малозначительные пограничные инциденты люди рассматривали как начало войны и жили в постоянном страхе. Когда же в январе, июне и июле 1925 года на советско-польской границе происходили перестрелки, и советская застава была сожжена, слухи о войне обрели новую силу, хотя поляки вернули имущество, захваченное на заставе, и выплатили около 5900 долларов (эквивалент ущерба в 11,5 тысяч рублей).
К сентябрю тридцать пять губерний были охвачены паникой, ждали со дня на день войну, прежде всего, конечно, с Польшей, а потом и с Англией, Францией и Америкой. Всякие изменения цен на хлеб, очередной призыв в армию, любое появление в небе самолетов ближайшей авиачасти – все списывалось на войну с Польшей.
Интересно, что почти никто не сомневался в поражении Советской России. Это кажется совершенно поразительным, учитывая исход недавней гражданской войны и интервенции, но, тем не менее, в 20-е годы это было именно так. Эйфория 30-х – «малой кровью, могучим ударом, на чужой территории» – в 20-е была совершенно не свойственна большинству населения. Самым распространенным был вывод: «Война кончится крахом Советской власти, коммунисты будут все перевешаны, и Россия будет представлять из себя западноевропейские колонии».
Чаще война представлялась как всемирная, «ибо все капиталистические страны вооружились против большевиков».
А начало представлялось либо в виде наступления поляков на западной границе, или, соответственно, японцев на восточной, либо в виде англо-французского десанта на Черном или Балтийском море. Все эти сценарии были хороши известны, опробованы в ходе гражданской войны, да и вообще казались самыми логичными.
Иногда грядущая война виделась во всех подробностях, как, например, в Сталинградской губернии в сентябре 1925 года «поляки повели наступление на нашу границу с танками, из которых выбрасывали усыпляющий белый газ, от которого красноармейцы засыпали, поляки у спящих красноармейцев проверяли, есть ли у них кресты, и у кого есть, того оставляли живыми, а у кого нет – убивали».
Вообще газы (как по воспоминаниям о германском фронте, так и по сообщениям пропаганды) в этих сценариях занимали особое место. Причем (тут уже элемент чисто фантастический, ни в какой реальности или пропаганде не встречавшийся) они рассматривались как особое, гуманное по сути оружие: «Скоро Англия и Франция пойдут войной на Россию, но народ убивать не будут, а лишь будут усыплять и за это время обезоруживать н убивать коммунистов… Пускают вперед аэропланы, которые выпускают усыпляющие зелья, после чего наши войска обезоруживаются и отпускаются домой… Уже осаждают Москву, пускают усыпительные газы, и Москва трое суток якобы из-за этих газов уже спит, и у всех коммунистов во время сна отбирают оружие».
Да чего же мифологический наш народ! Миф для него – важнее и нужнее всякой реальности* Творит он его сам, сам и верит.
Своего апогея «военные тревоги» достигли в 1927-1929 годах, когда буквально вся страна запасалась товарами, спичками и солью, а крестьяне придерживали хлеб, что, кстати, повлекло за собой кризис хлебозаготовок, дальше – знаменитые «чрезвычайные меры», проложившие дорогу массовой коллективизации.
Однако ни разрыв англо-советских отношений, ни убийства и аресты советских дипломатов, ни высылка из Франции полпреда СССР X. Раковского не привели к войне. И вдруг после этого в массовом сознании наступает перелом. Опасность войны отодвигается на второй план (хотя окончательно не исчезает) и вытесняется повседневными заботами.
Своеобразная ирония истории заключается в том, что именно с этого времени опасность войны становится совершенно реальной: появляются силы, заинтересованные в переделе мира любыми средствами.
Япония начинает широкомасштабную агрессию в Китае, захватив Маньчжурию, в результате подлинный, а не мнимый очаг войны возникает на границах с СССР. Фашистская Италия самоутверждается в Абиссинии, а Лига Наций (в обоих случаях) оказывается бессильной. Наконец, к власти в [ермании приходит Гитлер, главной целью которого был пересмотр итогов Первой мировой войны.
И все это было известно в Советском Союзе. И что же? В 1935 году предпринимаются попытки заключить союз с потенциальными противниками Германии. Но страх войны в народе уже заметно ослабел. И мирная жизнь вступила в свои права. Советская власть оказалась достаточно устойчивой- Подрастали и вступали в жизнь новые поколения. «Призраки войны» уходили в прошлое- Наступала эпоха, когда действительно приближавшаяся война порой казалась призрачной. Уже в начале 30-х годов стали раздаваться уверенные голоса: «прозевали (агрессоры. – А.Г.), теперь нам воевать не страшно» – вслед за успехами советской промышленности реально, хоть и ненамного повышался уровень жизни. Но главное, думаю, появились иные – советские люди. Они иначе мыслили, иначе воспринимали действительность.
В этот период самой очевидной опасностью представлялась Япония. «Пахнет порохом, дымит Дальний Восток». Конечно, появлялись и пессимистические слухи. «Весной текущего года обязательно у нас с Японией будет война, а японцы всыплют СССР как следует и в Сибири заберут местность по Байкал, а с Запада в свою очередь пойдет на нас Польша».
В том же 1932 произошло очередное повышение цен на хлеб, и сразу же этому было найдено объяснение: «Струсили они японцев, а он ведь не шутит. Весной на нас пойдет, вот для обороны страны все от нас и отнимают». Эти слухи, кстати, не были беспочвенными: именно создание запасов хлеба на Дальнем Востоке на случай войны с Японией явилось одной из причин страшного голода начала 30-х.
У колыбели германского фашизма. «Добрые феи» Адольфа Гитлера. Борис Ефимов, 1933 год