Страница 40 из 43
«[Я] понял всю трагическую остроту и одновременно сложность этих проблем, их массовость и человеческую глубину. Они заняли большое место в моей дальнейшей деятельности. Я подхожу к религиозной свободе как части обшей свободы убеждений. Если бы я жил в клерикальном государстве, я, наверное, выступал бы в защиту атеизма и преследуемых иноверцев и еретиков!»
Говоря о различии своего взгляда на роль религии в обществе от взгляда Солженицына, он сказал, что считает «религиозную веру чисто внутренним, интимным и свободным делом каждого, так же как и атеизм».
Отсюда, однако, не видно, как воспринимал Сахаров религиозную свободу – как только правовую, юридическую свободу, как элемент оптимально устроенной – справедливой – жизни общества? Или, кроме того, как еще и подлинно духовную свободу – возможность выбрать религию или атеизм независимо от объема знаний человека, мощи его интеллекта, обширности жизненного опыта?
Если так, то тогда он отличался от большинства своих коллег не меньше, чем от Солженицына. Ведь его коллеги-физики, как правило, считали, что с развитым научным мировосприятием совместим только атеизм.
И если так, то как же Сахаров реализовал свое право на религиозную свободу?
На досуге, предоставленном ему в горьковской ссылке, в начале 1980-х годов он дал такой ответ: «Сейчас я не знаю, в глубине души, какова моя позиция на самом деле: я не верю ни в какие догматы, мне не нравятся официальные Церкви (особенно те, которые сильно срашены с государством или отличаются, главным образом, обрядовостью или фанатизмом и нетерпимостью). В то же время я не могу представить себе Вселенную и человеческую жизнь без какого-то осмысляющего их начала, без источника духовной «теплоты», лежащего вне материи и ее законов. Вероятно, такое чувство можно назвать религиозным».
Хотя сказал он больше, чем в Лионской лекции, ответ его, действительно, простым не назовешь.
…Бог Спинозы,
…Бог Эйнштейна,…
В 1988 года два чистых гуманитария – писатель и кинодокументалист – расспрашивали гуманитарного физика о разных сторонах науки и жизни – науки XX века и жизни страны, «перестраивавшейся»на глазах. В частности, спросили о его отношении к тому, что «церковь сегодня получила большие права в духовной жизни общества»:
«А. Сахаров: – Я очень далек от церковных дел, но чисто умозрительно я считаю, что это хорошо. Не вполне понимая психологию людей, близких к церкви, думаю, есть у нее огромный духовный потенциал. Церковь, конечно, должна быть не единая, между разными церковными направлениями не должно быть антагонизма… Я бы лучше сказал все-таки не церковь, а религия. Она имеет большую духовную силу.
В. Синельников: – Не противостоящую разуму, науке?..
A. Сахаров: – Нет, в наше время не противостоящую. Противостояние религии и науки – это пройденный этап. Но должен быть пройден какой- то этап и в развитии религии, и вообще в духовной жизни человека, чтобы все это было окончательно понято. Как? Я от этого далек. Я воспитанник другой эпохи и другого мировоззрения…
B. Синельников: – Вы материалист или дуалист? Или пантеист?
А. Сахаров: – Я думаю, что есть какой-то внутренний смысл в существовании Вселенной. Я… не знаю… пантеист, наверное… или нет. Это что-то другое. Но внутренний смысл, нематериальный, у Вселенной должен быть. Без этого скучно жить.
А. Адамович: – А вот если собрать ваши взгляды, Эйнштейна, других на эту проблему и создать религию ученых…
А. Сахаров: – Я думаю, что у каждого своя концепция. И эйнштейновская концепция никому не ясна до конца, он не очень на эту тему распространялся».
Эйнштейн не очень распространялся, но все же сказал: «Я верю в Бога Спинозы». Эти слова напоминают о библейской формуле: «Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова». Человек, свободно размышляющий над тем, во что он верит сам и во что верили другие свободно верующие, может добавить «… Бог Спинозы, … Бог Эйнштейна, … Бог Сахарова, …» Здесь многоточия поставлены не от нерешительности, а чтобы оставить место для других имен, кого свобод но размышляющий хотел бы добавить.
Такую обобщенную формулу сочтут, возможно, бессмыслицей профессиональные, по выражению Эйнштейна, атеисты и богохульством – профессиональные теисты. Сахаров, как и его великий коллега по теоретической физике, не относится к обеим этим категориям.
А может быть, эти шестеро богоискателей, перечисленных через многоточие с запятой, вообще ни к какой одной категории не относятся? И соединены вместе только досужим вымыслом? Тем более что в одном пункте – роковом, с точки зрения некоторых, – Сахаров точно отличается от (не) своих предшественников. В советской цивилизации этот пункт имел всем понятный пятый номер, под которым в типовой анкете отдела кадров шел вопрос о национальности.
С неувязкой в этом пункте, правда, помогает справиться сам Сахаров. В своих «Воспоминаниях», перечисляя евреев в руководстве Объекта, он добавил: «Я, грешный, хотя и не еврей, но, быть может, еще похуже».
Труднее охарактеризовать более существенное – религиозное – сходство столь разных фигур. Важно, что сами они ощущали свою связь.
Эйнштейн не был таким знатоком Библии, как его любимый герой – Спиноза, но относился к ней с уважением. Пятидесятилетний физик писал своему гимназическому учителю закона Божьего, что часто читает Библию, хотя и не в оригинале. В статье «Религия и наука», проповедуя свою «космическую религию», Эйнштейн сказал, что «зачатки космического религиозного чувства можно обнаружить в некоторых псалмах Давида и в книгах пророков Ветхого завета». Вот в какой глубине видел Эйнштейн корни своего космонотеизма.
И Сахаров в Лионской лекции оперся на плечо Эйнштейна, чтобы высказаться о своем глубоком – религиозном – ошушении внутреннего смысла природы.
По поводу слов «религия, Бог» в употреблении Эйнштейна и Сахарова нередко приходится слышать даже ог тех, кто вполне осознает масштаб этих личностей, что это лишь условное словоупотребление, а на самом деле имеется в виду то-то и то-то.
В ответ на замечание такого рода Эйнштейн ответил, что «не может найти выражения лучше, чем «религия», для обозначения веры в рациональную природу реальности, по крайней мере той ее части, которая доступна человеческому сознанию».
Если Эйнштейн, с его мощным даром слова, не мог найти более точного выражения, я бы допустил, что такого выражения попросту нет.
Почему бы не довериться Эйнштейну и Сахарову в описании их собственных религиозных ощущений? Тем более что оба они в детские годы были религиозными в самом обыкновенном смысле слова, и поэтому религиозное чувство им знакомо без консультаций в словарях и энциклопедиях.
Каждый свободомыслящий верующий – «стоя на плечах» своих предшественников, в свое время – видит в Боге что-то свое, что-то новое.
Если Бог Иакова ничем не отличался от Бога Авраама, то зачем было упоминать его дополнительно? Иаков узнал о Боге нечто новое по сравнению со своим отцом и своим дедом. Но об этом рассказывает Библия.
А что нового увидел Сахаров?
«… право людей верить, так же как и право быть атеистом».
Пожалуй, особо новое и общественно значимое – то, что, наделенный религиозным чувством, он уважал право человека быть атеистом так же, как и право верить. Важно, чтобы человек находил себе духовную опору, но не важно в чем, в какой-то религии или в атеизме. В Лионской лекции он упомянул молитвы, вознесенные священниками трех религий у братской могилы жертв сталинского террора. Многообразие религий было для него не досадной помехой единству человечества, а фундаментальным фактом. Он хотел лишь, чтобы между разными религиями не было антагонизма. Но у него не найти экуменических пожеланий, чтобы различные религии соединились в некую единую взаимоприемлемую, универсальную религию (а на пути к этой цели еще включив в себя и атеизм?!).