Страница 20 из 44
В 1953 году тиран умер, но в Кремле осталось оболваненное и развращенное им правительство, сознающее свою некомпетентность и панически боящееся, как бы народ России не восстал против неадекватной власти. Но совершенная сталинская система пропаганды и дезинформации позволила дрессированным партократам удерживать власть в течение еще одного поколения – пока банда убийц не выродилась в шайку жуликов и толпу примитивных нахлебников. Ситуация, увы, обычная для слаборазвитых стран XX века: так называемый латиноамериканский вариант развития большой, но не великой нации. Аргентина, Бразилия, Мексика и так далее…
Но вот что странно: Россия оставалась великой научной державой и в пору сталинской живодерни, и в пору брежневской богадельни для чиновников! Она и сейчас остается такою – если не забывать о российской научной диаспоре, охватившей за XX век все континенты Земли и начавшейся с того же Мечникова. Как смогло ученое сословие россиян добиться такого результата? Как вели себя его старые лидеры и их юные ученики?
Начнем с простого примера: Новосибирский Академгородок образца 1956 года, куда откочевала немалая община ученых монахов из Москвы и Питера. Именитые математики Лаврентьев и Соболев; талантливые физики Будкер и Векслер; историк-диссидент Покровский и удалой археолог Окладников; отчаянный кибернетик и просветитель Ляпунов; самоуверенный биолог Воронцов – и так далее. Важно, что они не расселись по уединенным кельям на берегу Обского моря, а составили консорций сборище «людей длинной воли» и общей судьбы, оказавшихся вдали от начальства и строящих новый Рим на новом месте.
В итоге получилось Сибирское отделение Академии наук. В нем быстро возродилась российская генетика, при нем открылась первая школа-интернат для одаренных детей Сибири. Только одно не удалось: малый научный Академгородок не сумел перевоспитать на свой лад огромный военно-промышленный Новосибирск. Развал партократии в Сибири начался лишь в пору обшей перестройки СССР. Тогда смельчак Николай Воронцов, которому наскучила роль ученого секретаря местных биологов, начал третий виток своей жизненной спирали: вернувшись в Москву, он стал депутатом Верховного Совета от Академии наук, а позднее – министром новой России. И умер от инфаркта спустя немного лет… Знакомая судьба! Так уходили из жизни Ломоносов и Королев, Келдыш и Сахаров – одинаково достойные граждане своей суровой родины.
Николай Воронцов в Новосибирском Академгородке, 1969 год
Молодой Мейен чувствовал в себе силу и искал пути ее развития.
Менее громкая судьба выпала оставшемуся в Москве Сергею Мейену. Энциклопедист по натуре, он не мог получить соответствующее образование ни в школе, ни в университете. Его учитель математики был зауряден и сам не верил, что его наука владеет ключами от всех областей естествознания. Только на первом курсе геологического факультета МГУ Мейен услышал о замечательной классификации всевозможных кристаллов, полученной в конце XIX века россиянином Федоровым и немцем Шенфлисом. Но, конечно, никто не учил студентов-геологов теории групп Ли, которая позволила сделать это открытие! Не учили их и новомодной, но «буржуазной» тектонике плит, представляющей всю историю земной коры в виде «ледохода» из подвижных, раскалывающихся и вновь сталкивающихся материков. Зато обязательный курс истории ВКП(б) мог и должен был отбить у каждого нормального студента вкус к многовековой истории России или к тысячелетней истории человечества на матушке-Земле…
Но Сергей Мейен не был «нормальным» студентом-геологом. Историю петровской России он знал по семейным преданиям: пять поколений обрусевших «остзейских» немцев – не шутка! Мать Мейена изображена на картине Павла Корина «Русь уходящая»: это тоже прикосновение к Истории…
А еще – приятно прикоснуться к белокаменной церкви в Подмосковье, сознавая, что она стоит в селе Никольском уже шесть веков, но камень, из которого она построена, образовался из карбоновых кораллов 350 миллионов лет назад и являет собой живую геологическую летопись. К счастью, длиннейший биологический раздел Всемирной Истории не подвергался сознательному извращению партийной пропагандой – и студент Сергей Мейен решил стать историком земной биосферы в рамках единой истории Земли.
Вскоре он выяснил, что отсутствие внешнего партийного абсолютизма не исключает феодальных распрей среди специалистов по истории кайнозоя, мезозоя или палеозоя. Одна новая коллекция геолога-полевика из Кузбасса, Эвенкии или Прибайкалья может существенно изменить представления геологов об истории древних флор и фаун Земли. Постепенно у Мейена сложилось впечатление, что немалый ансамбль несогласованных концепций палеонтологии образует как бы ЦЕНОЗ диких моделей, питающихся разными продуктами единой геологической летописи. Незаметно, чтобы этот ценоз упрощался со временем до торжества «Елиной, Истинной» теории – так же, как степной или пустынный ценоз животных не снодится к простейшей математической модели с одним хищником и одной жертвой.
Энциклопедист по натуре, он воздействовал на эволюцию рода людского в целом и его ученого сословия, в частности.
Возможно, это общий закон морфологии сложных развивающихся систем – одинаково верный для палеозойской флоры Сибири, для зоопарка политических фракций ВКП(б) (изба ви Боже тронуть эту сферу!) или для ансамбля мнений ведущих биологов и геологов насчет эволюции земной биосферы (вот эту область можно и нужно пестовать, к вяшей славе науки и пользе рода человеческого!) К 35 годам Мейен стал доктором геологических наук, крупнейшим знатоком флор палеозоя Евразии: это нечто вроде игумена в системе российской академической науки. Конечно, не каждый игумен способен стать епископом, митрополитом (академиком) или сравниться с Сергием Радонежским. Но молодой Мейен (подобно молодому Данте или Галилею) чуял в себе такую силу – и искал новые пути ее развития.
Конечно, ему не быть универсальным знатоком истории Рима, Китая, Египта и прочих цивилизаций Земли – вроде сэра Арнольда Тойнби, который зато очень слаб в биологии: иначе он нашел бы в биосфере иной аналог развитию очередной цивилизации, чем прорастание семени растения! Точно так же Мейену не стать знатоком математики или теоретической физики, а жаль: у физиков накопились интересные модели эволюции Вселенной после Большого Взрыва! Но если эти дивные миры недоступны самому игумену, что мешает ему завести в монастыре послушников, упражняющих разум и веру в новых искусствах? Так и поступил Мейен в 1960-е годы: начав с популярных лекций для кружка друзей и статей в журнале «Знание – сила», он затем опубликовал две обзорные книги. Сначала – «Из истории растительных династий», потом – «Следы трав индейских». Следующую книгу этого цикла завершил в 2000 году рукоположенный Мейеном послушник – палеонтолог Кирилл Еськов.
Но еще раньше на добрую наживку игумена клюнули математики – питомцы самого блестящего и самоуверенного факультета МГУ, ученики тамошних кумиров: Сергея Новикова, Владимира Арнольда, Юрия Манина. Успешно окончив первую аспирантуру в сфере алгебры, топологии или дифференциальных уравнений, они жаждали расширить свой кругозор в естествознании. Кто-то посещал публичные лекции Льва Гумилева, задумываясь о ритмах развития этносов и о загадочном явлении пассионарности в человеческих коллективах. Другие, напротив, увлеклись отрицанием ортодоксального взгляда на Историю – в духе народовольца Морозова или тополога Постникова. Третьи углубились в историю земной биосферы – не потому, что воспринимали каждый вид животных или каждое семейство растений, как своего домашнего любимца, но потому, что ощутили благородный аромат математической истины в странных фактах биоэволюции.