Страница 8 из 48
Всем тогдашним плакальщикам, спорщикам, теоретикам одинаково будет чужда элементарная мысль, прямо вытекающая из истоков Соловьева, – цивилизационная неустойчивость России, так и не решившей для себя главный вопрос – Европа она или Азия. А ведь именно эта неустойчивость обрекала страну на все новые взмахи исторического маятника, а, стало быть, и на новые катастрофы.
Главный вопрос заключался в том, что предпочтительнее – воссоздание сильного государства или попытка раз и навсегда выйти из зоны цивилизационной неустойчивости и обеспечить, наконец, своему народу нормальное человеческое будущее. Первое решение казалось большевикам и их оппонентам соблазнительным – и те, и другие вышли из той же державной купели. Серьезный недостаток был только один: они строили на песке.
П.Н. Милюков писал в своей докторской диссертации о финансах петровской империи, что не знает другой страны, где бы сознательно строились руины. Он это сказал об Азове, который молодой Петр задумал было сделать новой столицей России, и там началось грандиозное строительство, впоследствии заброшенное.
Великолепный образ – «строительство руин» – на самом деле, является грандиозной и трагической метафорой для антиевропейской русской державности. Если бы Милюков понял это, он вряд ли высказался бы по поводу русско-финской войны 1940 года в том смысле, что, мол, финнов, конечно, жалко, но Выборгская губерния для России важнее. Не поняла этого, уверен – самого главного, – историография первой российской катастрофы XX века, включая эмигрантскую и западную.
Но почему историки, философы, политики не сумели после 1917 года понять действительные причины первого русского обвала?
Думаю, они были ослеплены удивительным феноменом победившего большевизма и пытались объяснить именно его, а вовсе не причины потрясшей страну катастрофы, а это два совершенно разных вопроса.
Без сомнения, приход ленинцев к власти был сногсшибательным феноменом – перед Первой мировой войной они были столь же безнадежными маргиналами, как сегодня национал-большевики Лимонова, и шансов на победу у них было столько же. Мы можем представить себе Лимонова в роли Ленина, который бы издавал в Кремле декреты, только в одном случае – если бы на Москву упала атомная бомба и разрушила бы все существующие структуры власти и на внезапно рухнувшей политической сцене уцелели бы одни лимоновцы. Роль такой бомбы сыграла Первая мировая война. Если вся культурная элита страны – от оппозиционных партий до правящей бюрократии, большого бизнеса, артистической интеллигенции – с энтузиазмом столкнула свою страну в пропасть, надо было бы спросить, почему она совершила столь очевидное коллективное самоубийство. Но историки спрашивали не об этом, а о том, почему Лимонов – то есть Ленин – победил. Как же он мог не победить, если он был единственным политиком России, равнодушно относившимся к Константинополю и Сербии и готовым немедленно заключить мир и отдать землю крестьянам, а фабрики рабочим! При таких условиях у него просто не было соперников. А славянофильствующая элита России до последнего вздоха думала, бредила только войной до победного конца – даже корниловский переворот задумали для этой цели! И своими руками провели эту политическую пешку в ферзи.
П. Милюков
Именно из-за такого астигматизма они не рассматривали причины катастрофы и тем более не смогли предвидеть следующий взмах исторического маятника. На мой взгляд, первый зловещий и самый страшный взмах российского маятника произошел в 1462-1584 годах, завершившихся колоссальным катаклизмом – Смутным временем. А ведь историческое «путешествие» при Иване Ш проходило в России как в обыкновенном североевропейском государстве, оно мало чем отличалось от датского или шведского и было куда более прогрессивным, чем прусское или литовское.
Россия первой сделала попытку стать конституционной монархией, приступить к церковной реформации, сумела создать вполне европейское самоуправление и суд присяжных. Бежали в ту пору не из России на Запад, а наоборот, в Россию. Но и тогда в России была цивилизационная неусгойчивость.
Двойственность ее политической традиции, в которой коренится эта неустойчивость, берет начало в раннем средневековье. Неустойчивость дала возможность Ивану Грозному в 1565 году, опираясь на мошную церковно-помещичью коалицию, провести своеобразную самодержавную революцию, которая во многих отношениях была аналогична большевистской революции 1917 года. Революция Грозного разрушила не только политический курс тогдашней России, но и самую ее европейскую идентичность. Так произошел первый цивилизационный обвал в России, так начиналось ее хождение по мукам. Так и в 1917 году страна внезапно перескочила на другую – державно-евразийскую орбиту.
На три столетия позже повторилось то же самое. Все начинаюсь с европейского поколения, которое, если цитировать Герцена, – вобрало в себя все, что было тогда талантливого, образованного, знатного, благородного и блестящего в России. Вместо нестяжательской интеллигенции была декабристская, речь идет не о Вассиане Патрикееве, а о Никите Муравьеве. Но с ними произошло то же, что с их прародителями! Они оказались жертвами новой самодержавной революции. Возглавил ее на этот раз император Николай 1. Стоявшая за ним политическая коалиция была значительно слабее своей средневековой предшественницы. Во всяком случае, они не смогли сбить страну с европейской цивилизационной орбиты, которую завещал ей Петр. Но самодержавная революция воссоздала ликвидированное Петром иосифлянство – сильную антиевропейскую идеологию, которая за три последующих поколения сумела подчинить себе всю западническую интеллигенцию России и тем самым подготовила новый катастрофический взмах ее маятника. Теперь это модернизированное иосифлянство называлось славянофильством.
И. Бердяев
Впрочем, если верить Бердяеву, славянофильство точнее было бы назвать русофильством. Сущность его состояла, как и в допетровской Руси, в антиевропейском имперском национализме – том же самом, чем руководили современные славянофильству немецкие тевтомахии. Те тоже исходили из того, что Германия не есть одна из европейских держав, а особая уникальная неевропейская цивилизация, предназначенная историей для руководства заблудившимся декадентским миром. Только на место Германии славянофилы поставили Россию. Более того, именно Германии они в конечном счете ее и противопоставили. Они проповедовали, цитируя Бердяева, «мировое столкновение славянской расы с расой германской, к которому вела вся история». Точно так же как немецкие учителя сумели на протяжении XIX века покорить западническую интеллигенцию Германии, сделав ее практически сплошь тевтонофильской, этого добились к началу XX века и славянофилы в России. Самый тогдашний блестящий западник П. Струве в 90-е годы считал выражение «Святая Русь» «славянофильской мякиной», а в 1914 году он восторженно воспел ее.
Еще более ярко это обнаружилось в воинственных проповедях такого стопроцентного и совершенно мирного русского европейца, как Бердяев: «Славянская раса придет на смену господству германской расы и сознает свое единство и свою идею в кровавой борьбе с германизмом». Складывается ощущение, что это какое-то коллективное помешательство.
Механизм такого коллективного помешательства нам объяснял Владимир Соловьев. Судьбу Германии он предсказал с такой же устрашающей точностью, как и судьбу России. Три подряд взмаха цивилизационного маятника действительно ее постигли. Трижды она «слиняла» точно так же, как и Россия. Только в отличие от России Германия, разгромленная в 1945 году, униженная, оккупированная, обескровленная, тем не менее нашла в себе силы раз и навсегда покончить с раздвоенностью своей политической традиции, маргинализовать тевтонофильетво, избавиться от вековой цивилизационной неустойчивости.