Страница 7 из 48
Почему случилось так, что лишь одну из великих держав Европы, Россию, потрясли катаклизмы – можно сказать, цивилизационные обвалы – и в начале, и в конце столетия?
Каждый из этих обвалов внезапно радикально изменил и политическую ориентацию страны, и даже ее территориальную композицию – Россия становилась другой страной. Царская Россия, Советская Россия и Послеавгустовская Россия – это три разные страны, в которых буквально вверх дном перевернуты судьбы десятков миллионов людей, самые фундаментальные представления о мире, о культуре и о жизни вообше.
Знаем ли мы ответ на вопрос, почему это произошло именно с Россией?
Понимаем ли природу и происхождение маятника, два взмаха которого разнесли сначала державу царей, а затем ее советскую наследницу?
Я думаю, что действительные причины первого российского обвала так и остались не понятны ни в самой России, ни в интеллектуальных кругах эмиграции, ни на Западе. Мы не разобрались в истории болезни, которая вызвала историческую круговерть, и страна после 1917 года пошла тем же путем, по второму кругу. И чудом было бы, если бы эта роковая интеллектуальная ошибка не привела к следующему взмаху маятника. Чуда не произошло. Едва ли был случай в истории, когда с такой устрашающей наглядностью подтвердилось знаменитое пророчество: «Забывшим свое прошлое суждено иережить его снова».
Сейчас, после обоих страшных обвалов, складывается впечатление, что российские интеллектуалы по-прежнему равнодушны к истории болезни, которая вызвала эти конвульсии. Поэтому не исключено, что и в XXI веке Россия пойдет тем же путем – по третьему и, я боюсь, последнему для нее кругу.
После первой катастрофы современники пытались ее объяснить: существует буквально лавина самых разных объяснений. Вот лишь несколько примеров.
М. Волошин
Александр Янов
«Забывшим свое прошлое суждено пережить его снова»
В. Шульгин
Максимилиан Волошин е 1917 году в прекрасных и душераздирающих стихах писал: «С Россией кончено». «О, Господи, разверзни, расточи / пошли на нас огнь, язвы и бичи: / германцев с запада, монгол с востока. / Отдай нас в рабство вновь и навсегда, / чтоб искупить смиренно и глубоко / иудин грех до Страшного Суда». Как объясняли этот грех?
Московский митрополит Макарий с сожалением говорил, что простой народ спился и развратился. Грех в том, что «в верхних слоях его отпадение от Бога, отступление от церкви, восстание против богоутвержденной власти» – в том, что «народ русский обратился с ног до головы в гнойный труп».
Бешеных националистов объяснение «иудина греха» не устраивало. Они искали виновников всех российских бед среди чужих. Григорий Бастунич в двухтомнике о масонстве писал: «Вся революция – жидовское дело, ибо большевизм – стремление жидов всего мира к уничтожению христианского государства».
В противоположных объяснениях тоже недостатка не было. Как писал Горькому в 1918 году человек по имени Петкевич, у каждого народа есть свои методы социальной борьбы – казарменная социальная борьба немцев как нельзя соответствует их бездарности. Мы же по пророчеству наших великих учителей – например, Достоевского – являемся народом-мессией, на который возложено идти дальше всех и впереди всех. Именно наш дух освободит мир из цепей истории.
Тот же самый неумирающий дух, пафос славянофильского мессианства мы обнаруживаем в статье Константина Зайцева – кадета – в эмигрантском журнале «Русская мысль». Он пишет, что страшный дух разрушения заключен в недрах русской жизни. И тем не менее спрашивает: «Не таится ли в нем великая интуиция грядущего созидающего духа инее том ли мессианский удел России, чтобы возвестить миру эту новую жизнь?»
В начале XX века националистическая мысль с ее мессианским призванием полностью покорила западническую среду в России. Что отчасти происходит уже и сейчас. Именно славянофильствующая культурная элита и бросила страну под ноги большевикам в 1917 году. И даже после Конца, даже вышвырнутая с родной земли, она обижалась на большевиков вовсе не за то, что они загоняют Россию в исторический тупик, выйти из которого без новой катастрофы будет невозможно. Нет, они обижались за то, что большевики проигнорировали национальное призвание России.
В чем состояло призвание.; нам объясняет правоверный славянофильствующий западник Николай Бердяев: «Единственным естественным притязанием России является Константинополь. Русский Константинополь должен быть одним из центров единения Востока и Запада. Конец России будет выступлением России и славянской расы на арену всемирной истории как определяющей духовной силы».
Струве – бывший министр иностранных дел врангелевского правительства – так формулирует свои претензии к большевикам: «Если бы я поверил, что большевизм хотя бы самым уродливым образом осуществляет национальное призвание России, я, такой как я есть – индивидуалист, человек религиозный и фанатически любящий подлинный исторический образ России Петра Великого и Пушкина – я бы ни на одну минуту не призывал к гражданской войне».
Струве так до конца в национализм большевиков не поверил. Но другие – и их в эмигрантском сообществе оказалось большинство – поверили и все простили. И им наплевать было на «единение Бостона и Запада», на «цепи истории», на «иудин грех» – их волновали «судьбы державы», «великая Россия», как теперь говорят – «сильное государство». Только в этом они видели национальное призвание России, и если зто большевики ей вернут, что бы они ни вытворяли со страной, они – «наши», «наши националисты».
А первым высказал этот взгляд Василий Шульгин: «Знамя единой России фактически подняли большевики. Конечно, они этого не говорят, конечно, Ленин и Троцкий продолжают трубить интернационал», но фактически интернационал оказался орудием расширения территории для власти, сидящей в Москве. Социализм смоется, а границы останутся. Во всяком случае, нельзя не заметить, что русский язык в основе интернационала опять занял шестую часть суши». И Шульгин точно предсказал, что грядущим лидером новой России будет большевик по энергии и националист по убеждениям.
Все это обобщил Устрялов: «Была бы Россия мощна, велика и страшна врагам – остальное приложится».
Эти люди не разделяли политическую тревогу митрополита Макария, Максимилиана Волошина или Василия Розанова, который говорил: «Русь слиняла в два дня, самое большее в три. И что же осталось-то? Странным образом буквально ничего».
У Шульгина и Устрялова была другая Русь, другие святыни – и эта Русь держалась при большевиках той же, что была при царях. Эти люди не задумывались только об одном – так же, как и при царях она неумолима шла к очередной катастрофе.
В. Розанов
Это моментальный снимок. Через некоторое время место этих людей займут в эмиграции сменовеховство, евразийство, в России будет теория социализма в одной стране, на Западе будет теория большевистского заговора, дескать, Россия в принципе хорошая, а большевики, злодеи устроили заговор. Но все, что будет потом, только повторит с вариациями то, что есть на этом моментальном снимке; а в эмиграции спор заклинится на одном и том же – принимать или не принимать Советскую власть. О причинах катастрофы, конечно же, будут говорить, но лишь под углом зрения большевистской перекраски фасада самодержавной империи. Но мысль о том, что беда не столько в цвете фасада, сколько в самой державе, не придет в голову никому, кроме Георгия Федотова. Никто не станет размышлять о страшном диагнозе Владимира Соловьева о том, что Россия больна и что поэтому красной державе тоже отмерен свой срок, и очередной катаклизм столь же неминуемо сметет ее с лица земли, как у них на глазах он смел державу белую.