Страница 35 из 48
Картезианская идиллия истин ясных и глубоких длилась недолго (что поделаешь, такова судьба всех идиллий). Но недолгое время мирного сосуществования наук и умозрительного созерцания истины недаром названо наукой классической. Последекартовская наука поражает своей скрытой внутренней гармонией, ее пропорции, в самом деле, классичны. Ньютон. Гюйгенс и Лейбниц равно прекрасны в своих физических и метафизических штудиях.
Удар по картезианскому единству мира был нанесен с весьма неожиданной стороны: экспериментальный метод доконал наметившуюся гармонию. Оказалось, что истину можно производить в лаборатории, вовсе не задумываясь об основах устроения мироздания. Для посткартезианской эпохи характерна фигура Майкла Фарадея, чародея физической лаборатории, ученого глубоко философски невежественного, испытывавшего смутное беспокойство при разговорах о всяких метафизических умствованиях. Экспериментальное мастерство Фарадея беспримерно, но виртуозность его лабораторной работы вовсе не нуждалась в подпорках, предоставляемых чистым умозрением.
Лаплас уже позволит себе объявить: «Я не нуждаюсь в гипотезе о Боге». Декартовское «страх Божий – источник всякого познания» начинает звучать пустою фразою, ибо я сам, ученый-экспериментатор, по своему велению выпускаю из пробирки черта истины. Появление Канта становится неизбежным.
Кант покажет, что чистый разум обречен блуждать в антиномиях. Любому утверждению, лежащему в поле созерцательного мышления, не опирающегося на опыт, может быть противопоставлено суждение прямо противоположное. Тем самым признается принципиальная ограниченность способностей чистого разума постигать истину. Истина глубокая испытывает необходимость в истине ясной, и червоточинка, которой будет суждено подкосить всс это прекрасное строение, еще не чувствовалась. Просто источником истины ясной призван стать опыт, заменивший логику Торжество кантианства как системы не случайно совпадет с построением грандиозного здания теоретической физики, уравнения Максвелла – продукт чистого математического умозрения – прекрасно спроецируются на экспериментальный пир фарадеевского эксперимента.
А первыми почувствовали порчу в блистающем мире науки XIX века Фридрих Ницше и Вильгельм Дильтей. «Ницше принадлежит тот выдающийся взгляд, что традиционная идея истины – соответствие мысли и вещи – возникает и падет вместе со спиритуалистической идеей Бога. Он ставит радикальный вопрос о смысле и ценности так называемой истины самой по себе. Но и Вильгельм Дильтей приходит к тому же, когда пишет: «Религиозная связь между творцом и творением не является для нас больше принудительным фактом» (М. Шелер. «Человек и История»).
Рождение и вспухание экзистенциализма с его жаждой вернуться к вере Авраама, Ицхака и Иакова и опорой на абсурд было попыткой восстановить разорванную связь между творцом и творением, попыткой реабилитировать истину глубокую, место которой экзистенциалисты определили в человеческом сердце, не слишком уже доверяя попавшему под подозрение интеллекту. Тяга к истине глубокой неугасима, но ставка на абсурд означала изначально подчиненное положение истины ясной и свидетельствовала о кризисе в человеческом познании.
Однако самый тяжкий удар по гармонии истин глубокой и ясной нанес сам экспериментальный метод. Число объектов и методов исследования к концу XX века так возросло, что оказалось возможным заниматься честным исследованием и ощущать себя причастным (и по праву!) к поиску научной истины, вовсе не соотносясь с первыми принципами устройства мироздания или имея о них самые дикие представления. Для вяшей точности следовало бы сказать: я, ученый, ограничиваю свою скромную миссию поиском подлинных решений, а до такого перегруженного метафизикой предмета, как истина, мне нет дела. Сегодня ничто не мешает приличному профессору физики или химии быть одновременно приверженцем самого фантастического культа и быть вполне принятым в почтенном ученом сообществе. «Тирания количеств», так называют это явление электронщики, приводит к бешеному экстенсивному развитию научного знания, опирающегося на все слабые кантовские ножки.
Только окончательный уход ясной истины в лабораторию мог породить попперовскую концепцию фальсификации: всякая теория лишь в том случае имеет дело с истиной, если возможно ее опровержение, фальсификация. То есть ясная истина всегда преходяша. относительна и может быть опровергнута. Она всегда локальна и недолговечна. Декартовские ясные суждения претендовали на вечность и универсальность, сегодня подобные претензии есть лишь у истин глубоких. Впрочем, мы знаем, что они неопровержимы изначально, ибо, по Нильсу Бору, им противостоит не ложь, а другая истина.
На протяжении всего нашего размышления мы ни разу не поставили вопрос: «Что есть истина?». Я вслед за Бертраном Расселом не верю в абсолютную полезность для философии наилучших определений. И все же послушаем, как трактует понятие истины сам лорд Рассел, в данном случае определение помогает схватить суть дела: «Истина заключается в определенном отношении между верой и одним или более фактами, иными, чем сама вера». Разумеется, для Рассела понятие веры вовсе не сводится к вере в Бога, но здесь не место расширять дискуссию о точном употреблении этого слова. Стоит обратить внимание: чуть выше об истине как о соответствии говорил Макс Шелер. Видимо, все адепты мышления ясного согласятся с этой скромною трактовкою, и не случайно любители поиска истины в омутах глубоких, начиная с Хайдеггера, нападают на истину-со-ответствие.
Нынешний кризис истины – именно кризис отношения, соответствия. Ничто не мешает мне сегодня высказывать истины глубокие, лежащие в области веры (в том числе и религиозной). Ничто не мешает мне накапливать и сортировать факты и генерировать истины ясные, обеспеченные подлинностью научного знания, и мы ходим попеременно и в синагогу, и в лабораторию.
Уже упоминавшийся Карл Поппер не только призвал мириться с «дуализмом фактов и норм», но и последовательно счел этот дуализм одним из краеугольных камней либерализма (мы уже говорили о том, что известное равнодушие к истине идет на пользу западной цивилизации). «Философия тождества фактов и норм весьма опасна и ведет к отождествлению норм или с властвующей ныне, или с будущей силой». Отсутствие воли к установлению соответствия между истиной и подлинностью, фактами и нормами, истинами глубокими и ясными тем самым ставится на солидный философский фундамент, а коль так, то мы поклоняемся двум богам одновременно, позволяя «истинам» жить своей, не зависящей друг от друга и от нас жизнью, так что не спешите ругать девчушку, не доверявшую таблице умножения.
Дмитрий Прокудин
Три магические карты, которыми ведет свою игру Клио…
Берусь утверждать, что нормальный интеллигентный наш современник страдает одним существенным пробелом в своей эрудиции: он не знает исторической хронологии. И не в смысле памяти на точные даты, это необязательно, а просто в смысле последовательности исторических событий – что было раньше, а что позже?
Ну-ка, проверьте себя! Расставьте в хронологической последовательности основание Рима, расцвет военного могущества ассирийцев и великую греческую колонизацию Средиземноморья. Попросите сделать то же самое нескольких ваших, несомненно, культурных и эрудированных знакомых. Ручаюсь, что в большинстве ответов дальше всего от наших дней будут отстоять ассирийцы, затем будут греки, а ближе всего к нам – римляне.
Ответ неверный, эти события (или явления) фактически одновременны и происходили около 750 года до новой эры. И вообше, Древний Китай это не раньше Древней Греции, а в то же самое время: и Конфуций – современник Солона (как, кстати, и Будда), а установление в Риме республики произошло через девять лет после начала Греко-персидских войн.
Примеры подобных синхронизмов, не воспринимаемых обыденным сознанием, можно множить и множить. Иной раз на незнание, например, того, что Карл Великий и Харун ар-Рашид были современниками, натыкаешься и среди коллег историков. Это не результат невежества, это такое знание. Чтобы понять, в чем дело, достаточно посмотреть на структуру наших учебников, что школьных, что вузовских. Спроси их авторов – все подпишутся под словами Люсьена Февра о том, что история – это наука «об обществе во времени». Но в реальном историописании и обучении истории единство и объективность исторического времени куда-то исчезают и остается «время Древнего Востока», «время Средневековой Европы», «Новое время» и т.д. И никаких пересечений, не говоря уже о сравнении. А уж о «временных летах» нашего отечества и говорить не приходится, тут даже подходы к периодизации выдержаны в стилистике «особого пути»! Ни тебе Средневековья, ни Нового времени, вслед за Древней Русью сразу абсолютизм, а потом – сплошной «кризис самодержавия».