Страница 23 из 51
– А я думаю, тут другое, – продолжала Анна. – Не стоило тогда хозяину ходить в этот склеп, да еще и ребенка за собой тащить. Не иначе как потревоженные покойники его и догнали.
– Дети спят? – тихо спросила Нора.
– Куда денутся, давно спят, – равнодушно ответила домоправительница. – Не до них сейчас.
Только после этой фразы Фил вдруг осознал, что они с Магги остались одни на целом свете. И решения за них принимала кучка слуг, дрожащих лишь за свое место и абсолютно равнодушных к Филу и Магги. Он понимал, что такое отношение естественно, нельзя же платить деньги за работу, да еще и требовать при этом любви. Любовь и дружбу не купишь – они либо есть, либо их нет. И тут мальчик вспомнил, что один человек, небезразличный к его судьбе, все-таки существует. Нужно бежать к Иштвану из этого холодного равнодушного дома.
Ему удалось уйти незамеченным. Замирая от страха, он побежал по темной улице пригорода. Несколько раз ему казалось, что огромные тени отделяются от глухих оград, тянущихся по обеим сторонам дороги. Он испуганно шарахался в сторону, подвывая от ужаса. На самом деле никого не было на улицах в эту пору. Район хорошо охранялся. А тени были всего лишь игрой воображения и результатом взвинченного состояния. Где-то залаяла собака, и к ней присоединился целый хор басовитых голосов. Огромные косматые сторожа честно отрабатывали свой хлеб, приняв напуганного Фила за злонамеренного бандита.
Беркеши распахнул дверь сразу, как только раздался стук. Зареванный Фил влетел в прихожую и бросился в объятия венгра, крепко обхватив его руками и зарывшись лицом в черную футболку. Он ревел во весь голос, не слушая увещеваний.
Потом они долго сидели на диване в китайской гостиной, и Фил, заливаясь слезами, просил:
– Можно мне остаться у тебя? Пожалуйста. Я все-все буду делать, я и полы стану мыть, только не отправляй меня обратно. А хочешь, я стану твоим секретарем? Почту буду разбирать и роман печатать? Хочешь?
Иштван гладил его по голове.
– Все будет хорошо, – говорил он. – Конечно, можешь пока остаться.
Мальчик, в конце концов, уснул тревожным сном, опустив голову на шелковую подушку с вышитыми журавлями.
Иштван прикрыл его пледом и отправился звонить Анне.
– Мальчик до похорон побудет у меня, – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Здесь ему будет лучше.
Анна не могла скрыть облегчения:
– Так он у вас, господин Беркеши? А я уж и не знала что думать. Ну, конечно, пусть остается. Что ему тут сейчас под ногами болтаться? У нас ведь госпожа Александра совсем плоха.
– Что с Алекс?
– Опять припадок. Но вы не думайте, я ее уложила. Она сейчас спит. Да как бы не пришлось везти завтра в больницу.
Беркеши положил трубку со странной улыбкой. Выражение тревоги и участия сползло как маска. Сейчас его лицо выражало лишь удовлетворение, которое испытывает художник, увидев результат своего многомесячного труда. «Вот и все, – пробормотал он, – почти все. Остались лишь незначительные штрихи».
Он потянулся так, что захрустели кости, и направился в библиотеку, желая немного поработать над рукописью.
Дважды он возвращался в гостиную посмотреть, все ли спокойно. Фил спал крепким сном наплакавшегося ребенка. И можно было надеяться, что до утра не проснется.
Похороны Ленни прошли тихо. Кроме Фила, на кладбище не было ни одного родственника. Алекс увезли накануне в больницу святого Игнация, в отделение для душевнобольных. А Магги оставили дома.
Анна пыталась связаться с родителями Ленни, но получила страшное известие. Неделю назад в их доме произошел пожар, и оба сгорели заживо. Странным казалось лишь то, что телеграмма, отправленная собственноручно настоятелем храма сердца Иисусова, прихожанами которого они были, так и не дошла до Барнеби. И оба были похоронены за счет прихода. Ходили слухи, что в дом попал метеорит. Соседи все как один утверждали, что слышали грохот и яркий свет, после чего дом загорелся. Если бы телеграмма пришла вовремя, то Ленни уехал бы в родной город, а значит, мог бы избежать аварии.
Снова приехал нотариус Эрнест Краузе. Все такой же и сухой и подчеркнуто вежливый. Все состояние по закону должно было перейти к Александре Карми, но она могла оказаться недееспособной. Пока ее состояние не стабилизировалось, и врачи не могли сказать, пройдет все это бесследно или она навсегда останется в полурастительном состоянии, что означало пожизненное заключение в специальном учреждении. Оба ребенка были еще несовершеннолетними, поэтому предполагалось создать опекунский совет, который следил бы за передвижением капиталов на счету и заботился о прямых наследниках – Филиппе и Магги.
На кладбище Краузе вновь произнес прочувствованную надгробную речь, как видно это входило в его обязанности. Фил смотрел на гроб сухими глазами, вцепившись в руку Иштвана. Он не пролил ни слезинки, с тех пор как два дня назад проснулся в доме Беркеши. Сейчас он снова размышлял о гробе – из чего тот сделан да кто его выбирал. Гроб представлялся ему большой шкатулкой для хранения драгоценностей, только драгоценностью здесь оказалось тело.
Надо сказать, что все собравшиеся на похоронах Ленни были очень сдержанны. Присутствовали работники типографии, один из корреспондентов, совместивший сразу два дела (провожал в скорбный путь знакомого ему человека и делал об этом репортаж для городской газеты), слуги, не слишком любившие бесхребетного хозяина, да официальные представители города. Несколько слезинок выдавил лишь владелец овощного магазина Виктор, вспоминая, как видно, рождественский маскарад.
После похорон все были приглашены в дом, где Анна устроила поминальную трапезу.
Через три дня был создан опекунский совет, в который вошел и Беркеши, сам предложивший свою кандидатуру. Отказать ему не было причин. Богатый бездетный венгр вряд ли запустил бы руку в капитал семьи Карми. Назначение давало Иштвану право заниматься воспитанием Филиппа, пока его мать не будет в состоянии исполнять свои родительские обязанности. В случае же ее полной недееспособности Беркеши вменялось воспитание ребенка вплоть до его совершеннолетия. Магги пока находилась под присмотром Маргариты и Анны. Но следить за ее судьбой должна была чета Полански, одна из богатейших семей города, принявшая живое участие в судьбе «сиротки».
Так в течение недели все игроки были расставлены по своим местам, и жизнь вошла в обычное русло. В самом деле, мало ли на свете погибает людей? Это ведь вовсе не означает, что мир изменится. Мир перевернулся только для Фила, который в отличие от Магги уже понимал, как на самом деле изменилась его жизнь.
Теперь он чаще проводил время у Беркеши, избегая бдительного ока Анны. В дом Иштвана он приходил на законных основаниях и мог оставаться там столько, сколько желала его душа. Ему была отведена комната – роскошный покой, весь устланный коврами. В центре возвышалась жутких размеров кровать, покрытая пунцовым шелком. Но всей этой роскоши Фил предпочитал библиотеку, где выполнял школьные задания или читал, растянувшись на полу. К своему удивлению, он обнаружил, что Иштвану прислуживали повар и горничная. А раз в месяц приглашались женщины, которые вычищали дом сверху донизу, и мыли окна. Именно этим и объяснялась сверхъестественная чистота жилища. Ничего таинственного во всем этом не было, хотя Фил вначале думал, что за домом присматривают некие невидимые гномы. Однако тяга к мистическому распускалась в его душе, как огромный таинственный цветок. Его жизнь в последний год оказалось сопричастной к множеству тайн, разгадок которым он так и не смог найти.
Впрочем, одну тайну, а именно тайну подземного склепа, он все-таки смог раскрыть.
Однажды он рассказал Иштвану, как незадолго до гибели Ленни они нашли тайный ход в собственном подвале.
– Я думаю, что из-за этого погиб отец, – откровенно признался Фил. – Мы нарушили табу и проникли в царство мертвых.
Услышав это, Беркеши расхохотался.