Страница 34 из 41
В последующие три года события развернутся согласно планам Константина — с одной поправкой, которая не меняет сути дела. Старый Диоклетиан не приедет на свадьбу Лициния и Констанции, не желая одобрять дела своих бывших учеников. Ведь они разрушают его замысел устойчивого престолонаследия в обновленной Империи! Но ученики не оставят учителя в покое — и старик совершит самоубийство, чтобы не стать бессильной пешкой в руках игроков столь же безжалостных, каким был он сам в молодые годы. Так неумолимая Империя пожрет своего творца и поставит двух уцелевших наследников перед выбором: кто раньше столкуется с новой христианской общиной, тот и победит в последней схватке за власть. Ясно, что победит Константин, как более гибкий умом; но какою ценой он оплатит свою победу? Императору придется по уши окунуться в догматику новой религии, чтобы лучше понять механику взаимодействия Империи и Церкви.
Митра убивает быка. Митра был персидским богом-спасителем.
Много веков спустя некий циничный политик назовет религию общенародным наркотиком — наравне с опием и гашишем. Это верно в прямом смысле слова: религия нужна любому народу в пору социальных потрясений так же, как наркотик нужен тяжело раненному или больному во время хирургической операции. Христианство оказалось мощным и полезным наркотиком: оно перевело неразрешимые социальные конфликты на язык богословских споров, допускающих хотя бы формальное решение. Например, связь трех ипостасей Святой Троицы: Отца, Сына и Духа. Априори в этом множестве видно много разных структур, в равной мере естественных, то есть логически и семантически корректных. Какая из них наиболее истинна, то есть наиболее стойка и плодовита, среди реалий имперского социума?
Вероятно, та, которая уподобляет Отца — Империи, Сына — Церкви, а Духа — тому Народу (этносу — или нации). Приняв эту расшифровку основных понятий, мы обретаем простой способ интерпретации сложных богословских споров четвертого и последующих веков христианской эры. В них сталкивались два разных мировоззрения: державное и культурное. Державники считают, что государство первично, а идеология вторична: то есть Сын сотворен Отцом, устроен проще него и, конечно, не способен к обратному творению! Напротив, культурный абсолютизм утверждает равноправие (ели носу щность) Сына и Отца: они оба суть разновременные воплощения Святого Духа, призванные навести порядок либо в поступках людей (регулируемых через Державу), либо в их мыслях и чувствах (регулируемых через Церковь).
Первое из этих мировоззрений получило в IV веке имя Ортодоксии — или Православия; вторая точка зрения была названа «Арианством» в честь ее главного пропагандиста — пресвитера Ария из Александрии. Обе церковные идеологии столкнулись на Первом Вселенском соборе Христовой церкви в Никее в 325 году н.э. — через год после того, как император Константин сокрушил своего последнего соперника Лициния и решил навести в буйной церкви христиан порядок, удобный для работы имперских учреждений.
Понятно, что державник Константин не симпатизировал точке зрения Ария: Сын не равен, но лишь подобен Отцу. Столь же понятно, что большинство активных церковников приняли более сложную точку зрения: Сын равен Отцу, то есть Церковь равноправна с Империей! Оплотом Православия на два века сделалась Александрия Египетская, не желавшая уступать культурное первенство новому центру власти — Константинополю.
Сам август активно участвовал в работе Вселенского собора в ранге «внешнего епископа» Церкви, то есть главного представителя верующих в Христа мирян. Действительно, император твердо поверил в силу Христа Пантократора после своей победы на Мульвиевом мосту, но не желал отдавать явного предпочтения ни более понятному для него арианству, ни более популярному среди церковников православию. В итоге равноапостольный автократор Константин принял крешение лишь за три дня до смерти — из рук арианского священника Евсевия.
Напротив, последователи Ария (умершего в один год с Константином, но в ссылке), потерпев неудачу в имперских рамках, постарались выйти за эти рамки. Священники-ариане первыми перешагнули Дунай и начали проповедь христианства среди независимых от империи варваров — готов. Так вечный диалог Империи с Церковью (то есть Отца с Сыном) распространился на всю Западную ойкумену.
В последующие века эта «диаспора Святого Духа» составит активное большинство в западной половине империи.
Что помешало современникам и коллегам цезаря Константина сыграть подобную роль в истории Ирана, Индии или Китая? Незаурядных и долговечных правителей хватало везде. В Иране правил шах-ан-шах Шапур II, в Индии — махараджа-дхи-раджа Чандрагупта I. В Северном Китае соперничали два варварских царя: Лю Юань из племени хуннов и Муюн Хой из племени сяньби; коренная китайская династия Цзинь отступила перед варварами на юг — за реку Янцзы, в бывшее царство V. Военных успехов и неудач у восточных и западных империев было поровну; но культурная революция произошла в IV веке новой эры только на Западе. Почему так?
Легко заметить, что во всех восточных державах рубеж III-IV веков отмечен бурными вспышками. Немало бед выпадает на долю армян: они, армяне, демонстративно приняли христианство (как раз в эпоху гонений Диоклетиана!) — лишь бы избежать персидской веры, подчеркнуть свою культурную автономию. Армянский князь Васак Мамиконян примет мученическую смерть за исповедание христианства.
Еще выше накал страстей в Дальневосточной ойкумене. Здесь вековая засуха вынудила множество разноплеменных степняков переселиться на китайские земли. В этой непривычной среде доблестные хунны пытаются возродить свое племенное государство в новом китайском обличии — благо, их князья издавна женились на принцессах имперского дома Хань, так что нынешние «небесные владыки» — шаньюи с гордостью носят фамилию исчезнувшей династии: Лю.
Тогда же хунны захватили древнюю столицу Поднебесной державы — Чанъань. Последний представитель правящей династии Цзинь был взят в плен и вскоре умер. Но вскоре Судьба покарала победителей.
Один из способных министров нового хуннского правительства, китаец Цзинь Чжун, вдруг ощутил в себе патриотический жар и решил отомстить диким захватчикам своей родины. Последовали военный переворот и массовая резня. Кто мог выйти победителем из такого геноцида? Не хунны и не китайцы, а пограничный сброд, который кочевники именуют словом кул — то есть люди, готовые подчиняться иноплеменникам.
Их выборный вождь Ши Лэ дослужился до генеральского чина в войсках хуннов, а после истребления их правящего рода Лю — убил «изменника» Цзинь Чжуна и восстановил оскверненную китайцами могилу Лю Юаня. Это — прямая заявка на верховную власть над Северным Китаем: чем безродный узурпатор Ши Лэ хуже или лучше такого же узурпатора Диоклетиана? Проблему престолонаследия Ши Лэ решил в том же духе: он завещал власть своему побратиму Ши Ху в надежде, что тот сумеет основать прочную династию — вроде Цзинь или даже Хань. Но тиран Ши Ху более похож на свирепого Галерия, чем на умеренного Константина: против него постоянно возникают заговоры, он казнит заговоршиков и покровительствует буддийской проповеди монаха- ясновидца Будда Жанга...
Декоративная каменная плита (Ш век) из ограды ступы.
Ступа — это древнеиндийское мемориальное культовое сооружение. На ограде; возможно, изображена сама эта ступа.
Мотивы тирана ясны: буддизм не связан с традиционным мировоззрением китайцев, и кто примет его за идеал, тот морально готов сотрудничать с самозванной властью кулов. Чем это решение Ши Ху хуже Миланского эдикта Константина о терпимости к христианам? Только христианская проповедь в Средиземноморье звучит уже 250 лет, она укоренилась в умах сотен тысяч бывших эллинистов. Через 200 лет сходные условия для буддизма сложатся и в Поднебесной ойкумене. Тогда учение Будды станет государственной религией нескольких варварских царств и даже одной империи — Тоба Вэй.