Страница 36 из 43
Поэтому оба окраинных царства — У и Шу — способны только на упорную оборону от агрессии царства Вэй, чья конечная победа неминуема. Правда, наследники Цао Цао не увидят победы своего дела. Как принято среди солдатских императоров, власть перейдет в более крепкие руки следующего генеральского рода Сыма (потомков великого историка Сыма Цяня). Но и эти упорные удальцы, не усвоив чуждую им школу Чжугэ Ляна, не сумеют наладить в новом царстве Цзинь симбиоз его основного этноса (хань жэнь) с многочисленными местными инородцами и окрестными варварами...
Вот когда китайской цивилизации впервые пригодилась бы мировая религия с человекоподобным Богом и великим изобилием этических императивов! Но, увы, ни давно оформившийся буддизм, ни новорожденное христианство не пустили еще корней в Дальневосточной ойкумене. Для укоренения буддизма в Поднебесной понадобятся четыре столетия этнической чехарды: ее вернее назвать не Переселением, а Исчезновением варварских народов в имперской плавильной печи. Христианские монахи-миссионеры достигнут Поднебесной в самом конце Великой Смуты и встретят благодарных слушателей только среди кочевников, враждебных имперскому Китаю.
Что касается симбиоза дальневосточных даосов с дальнезападными христианами, эти два вероучения породят в Китае первый дееспособный гибрид только в XIX веке. Тогда религиозная революция тайпинов всколыхнет Поднебесную так же, как революция гуситов всколыхнула Европу четырьмя веками раньше. Отгорев свое за 20 лет, это пламя затихнет среди золы и тихо тлеющих углей с тем, чтобы полвека спустя взорваться второй революцией — китайских марксистов. Двадцатый век христианской эры будет отмечен в Дальневосточной ойкумене таким же изломом автохтонной цивилизации, как XVI век в Западноевропейской ойкумене или IV век в Эллинистической ойкумене Средиземноморья. Но всего этого не могут предвидеть в конце эпохи Хань ни правоверные конфуцианцы, ни их еретические конкуренты даосы.
Огромное и пестрое сообщество народов и государств Евразии нечаянно вступило в удивительный процесс: из высокой Античности рождалось Раннее Средневековье. Философы Марк Аврелий и Чжугэ Лян, воеводы Септимий Север и Цао Цао, проповедники Квинт Тертуллиан и братья Чжан, врач Гален из Пергама и астроном Клавдий Птолемей из Александрии, ученый евнух Цай Лун из Чанъани, изготовивший первую бумагу по примеру домовой осы, — все они стоят у обшей колыбели новой земной цивилизации, внося личный вклад в воспитание поразительного младенца. Никто из пестунов не может предвидеть характер будушего чада или чудовища. Но все ощущают ясно или смутно, что растворение их персон в общем творчестве есть единственный путь к личному бессмертию, открытый для людей Серебряного века. Золотой век империалистов позади; впереди — Медный век пророков и Железный век варваров, но человек способен выживать сам и формировать чужое будущее во все времена.
Эдуард Вирапян
Книжный магазин
Жаклин Шенье-Жандрон. Сюрреализм.
М: Новое литературное обозрение, 2002.
Гийом Аполлинер. Гниющий чародей, убиенный поэт.
СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2002
Жан Кокто. Портреты-воспоминания.
СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2002.
Сюрреализм самое интернациональное направление в культуре, объединившее людей разных вероисповеданий. Причем он проявлялся не в каком-нибудь одном виде искусства, а чуть ли не во всех. Но сюрреалистическим могло быть не только произведение искусства, сюрреалистическими могли быть ручка двери, вид из окна, шляпа на голове... даже очерк или нос воздушного лайнера. В то же время элементы сюрреализма отчетливо можно встретить в произведениях тех, кто сюрреалистом не был: приемы сюрреализма есть в фильмах «8 '/2» и «Джульетта и духи» Феллини или, скажем, в методах монтажа Годара, в произведениях писателей Ландольфи и Кальвино. Даже Павич, которого сюрреалистом никак не назовешь, порой имеет самых настоящих сюрреалистических героев (книги «Последняя любовь в Константинополе», «Звездная мантия»). Не значит ли это, что сюрреализм можно найти во всем? В каком- то смысле книга Шенье-Жандрон должна давать ответ и на такой вопрос, и если в прямую его в ней нет, то он все равно вытекает из содержания.
Среди произведений, исследующих направления в культуре прошлого века, эта книга одна из интереснейших. Автор пыталась как можно подробнее разобраться и понятнее написать о том, что на самом деле имеет сложные объяснения. Поэтому она занята не развязыванием и связыванием трудных узлов, а описанием событий, которые она выстраивает в образы — где, как, когда, кем сюрреализм начинался и представлялся. Сама автор о значении образа в произведениях сюрреализма говорит следующее: «Размышления о природе образа занимают сюрреалиста с самого начала, иначе говоря, интерес к этой проблеме зарождается одновременно со становлением практики и теории автоматического рисунка и письма».
К сожалению, произведения сюрреалистов практически не переведены на русский, и о многих из них мы можем судить лишь по названиям, которые автор приводит. Названия порой очень любопытны: «Автоматические послания», «Траур за траур», «Животные и их люди». «Однажды будет так», «Сообщающиеся сосуды», «Безголовая о ста головах»... В основном тщательно подбирая названия своим произведениям и книгам, сюрреалисты были так же требовательны к тому, кто мог бы быть в их рядах и что он мог делать. Со страниц книги не раз возникнут споры, разрывы, резкие оценки между ними, но, как показывает книга, они не расслабят сюрреализм, а наоборот, усилят его, поскольку сюрреализм — это тщательный отбор историй, вешей, поступков... Автор книги все время будет дополнять их новыми сведениями и действиями, выделяя своими ли, чужими ли словами наиболее важные моменты остроты этих споров: Кирико, например, «не может считаться типичным представителем сюрреализма: если образы его и являются сюрреалистическими, то их выражение — нет» (Макс Морис. «Зачарованные глаза»).
Ведь поступки сюрреалистов в зрительном восприятии, может быть, куда значительней письменного их наследия. Все-таки уроки и вдохновение скорее всего легче черпать там. Хотя сам создатель сюрреализма в числе показательных примеров для этого в своем знаменитом манифесте называет только литературные имена, причем часто при нем уже давно усопших людей: «Свифт — сюрреалист в язвительном, Сад — сюрреалист в садизме, Шатобриан — сюрреалист в экзотике, Гюго — сюрреалист, когда не дурак, Маларме — сюрреалист по секрету, Нуво — сюрреалист в поцелуе, Фарк — сюрреалист в создании атмосферы, Руссель — сюрреалист в придумывании сюжетов...»
Список в чем-то может показаться немного забавным, но в выразительности ему трудно отказать. Это желание с кем бы то ни было установить внутреннюю связь, а где понадобится, публично объявить о ней было особенностью сюрреалистов; на страницах книги подобные примеры будут часто возникать. Они давали автору возможность под крылом движения объединить тех, кто были его выразителями, и тех, кто ими в силу тех или иных причин не стали. В числе последних в первую очередь всегда будет назван Аполлинер и обязательно вспомнится Кокто. И не потому, что слово сюрреализм пошло от первого, а второй жил в то время, общался с ними, мог стать вполне одним из них, но он вообще не примкнул ни к какому направлению.
Эстетика Аполлинера всегда тяготела к чему-то другому, как у самих сюрреалистов. Он и был в литературе другим: писатель-экспериментатор, что неизбежно должно было привести его к модернизму, как «В гниющем чародее», если иметь в виду форму изложения. Она не могла не соответствовать требованиям сюрреалистов и их душевному состоянию. Написанный в виде отдельных монологов текст, излагающийся под разными именами (первый друид, призраки трех волхвов, феи, изнасилованная...), вбирает в себя языческие, ветхозаветные, античные прообразы и видения. Сам монолог делает его проблему в последующем хорошо решаемой у Кокто в его знаменитой радиопьесе «Человеческий голос». В ней исполнители монологов были сокращены до одного человека, что еще больше укрепило опыт Аполлинера в воздействии на литературные явления. Он стал, условно говоря, во главе новых значений экспериментального движения письма от тех, кто были до сюрреалистов, кончая теми, кто пришел после них. Он единственный, кто должен находиться в центре всех литературных направлений прошлого века по крайней мере во Франции, поскольку в его письме больше всего можно открыть их секретов.