Страница 42 из 62
— Отчего им не работать, — ведьма пожевала губами. – Шесть да на шесть умножить, это ж сколько будет?
— Тридцать шесть и будет, — высказал догадку образованный казак. Обдумал свой ответ и обозлился. – Да откуда ж такая прорва?! Нет, может ещё, где шныряет десяток или даже дюжина. Но этакое стадо вообще нам неуместно. Ты, пани Фиотия, прекрати страх в воинство вселять. Вон, Хеленка разволнуется…
— Чего мне волноваться? Сколько придут, столько и побьём.– сонно, но неожиданно многословно, ответствовала панночка, опираясь подбородочком о новенькую рукоять поставленного «на попа» молота. – Тут до утра не так далече. А на солнце маззиким квёлый становится.
— Так-то оно так. Но откуда же «тридцать шесть»?! – негодовал Хома, решив над очередною панночкиною загадкою и не задумываться, чтобы голову не забивать. – Такого табунища никто не видел.
— Сам посуди, дурья твоя башка, — влез гишпанец, пребывавший, видимо, тоже в определенном беспокойстве. – Гексаграмму строят маззикимы этими заклятиями. Шесть групп по шесть демонов. Теперь из города не выбраться.
— Отчего ж непременно «гексуграму»?
— Привычка у них такая – непременно её строить. Издревле повелось. Хуже того - шедим с ними. Он и колдует.
— Вот тебе и раз, экая неприятность, — пробормотал Хома. – А что за тварь этот шедим? Велик ли туловом и чародейством?
— Да уж похуже обычного маззикимчика. Его опасаться надобно.
— Да неужто?! Опасаться? Какого-то там жидовского шедима? – с горечью переспросил казак. – А откуда ваше чёртохвостие те подробности ведает? В Гишпаниях встречать доводилось?
— Чего подковыриваешь? – пробурчал, отворотя морду, Анчес. – Ну не дошёл я до Гишпании. В Провансе пришлось поворотиться. Тоже хороший край. Светленький и в цветочек.
— А чего ж брехал? Да этак бесстыже?
— Так я чуть-чуть не дошёл!
— Не дошёл он! До рогов и хвоста дошёл, а до Гишпании чуток не дотянул. Что харю воротишь?
— Отчипись от него, — молвила Хеленка. – Странник он, паломник. Шёл, не дошёл, в другой раз дойдёт. Обычное дело. А что «гишпанцем» назвался, так каждому надо как-то именоваться. Я вон вдруг «панночкой» стала. Кто б удумал…
— Ну, так ты панночка по законному. Хотя и частично, — Хома решил сойти со скользкой темы и уточнил. – Пусть гишпанец, мне разве жалко. Только намек нужно сделать – прозвище такое, а по сути… Да не в гишпанстве дело! Хвост от товарищества скрывать – последнее иудство! Какое доверие такому вероломству может быть?!
— Отчипись, говорю, — посоветовала Хелена. — Какое тебе самому доверие, если в твоей казацкой башке одно и мелькает? Он тебе бухнет «у меня хвост и рожки», а ты в него «бах!» из пистоля промеж тех рожек. На том и вся философия.
— Так что ж добрый казак должен делать, ежели рядом чёрт сидит?!
— Это кто здесь «добрый казак»? – удивилась панночка, явно берущая негодный пример с ядовитой хозяйки и взявшаяся язвить и молотить языком без умолку. – Ведьма рядом с ним сидит, покойница восставшая – то ничего. А вот с рогами кто – так бей-стреляй того немедля. И не чёрт он, тебе ж говорили.
— Ладно, я-то грешник превеликий, — с горечью признал Хома. – Но это-то кто? С рогами, хвостом, пятаком свинячим и вдруг не чёрт?
— Он тебе прямо и говорит, только ты мимо ухов пропускаешь. Анчес он, — пояснила разговорившаяся панночка.
— Ну, Анчес. И чего?
— Тю, казаче, ты ж и не пил сегодня. Умишко подсобери. Об анчутках и анчутах не слыхал, что ли?
— Эге, так я ж говорил, что он заведомый московит! А имелись про их кацапскую хвостатость верные слухи, имелись! Только постой! Анчутка это одно, анчес вовсе и другое.
— Анчутки – это бабы наши, — поведал мрачный как ночь хвостатый гишпанец. – А я вовсе не баба. А в Европе наш «анчут» вообще выговаривать не привыкли, язык у них ломается. Вот и стал Анчесом. Что такого заумного?
— Так понятно. Изящности он поднабрался. В кобельеры вознёсся!
— Титул мне законно даден!
— И каким же королем ваша хвостатость во дворянство посвящена?
— Тебе что за дело?!
Где-то на улицах разом захлопали выстрелы, донеслись крики. Наблюдатели с шинка разглядели, как разгорается пламя очередного пожара.
— Досталь[72] шутки шутить, гайдуки лихие, — приказала ведьма. – Хома, пистоли проверь. Будешь палить, я оружье подавать. Заряды зря не трать. Дворовую стену я заклятьем прикрою, но ты, Анчес, лестницу на всякий случай подними.
Хвостатый сунул соратнику свой изящный пистоль и полез затаскивать лестницу.
— Все ж я не особо понимаю, — пробормотал Хома, проверяя хлипкий замок нарядного оружия. – Чертям, в смысле, анчутам воевать по чину не положено? Не то сословие? Этак и будет на лестнице сидеть?
— Вот же ты к нему причипился, — качнула толстой косой Хеленка. – Где ты видел, чтобы бесы за мушкеты да пистоли хватались? Надурить или там искусить кого - то их должность. А драка да пальба – такому не обучены. Да и сами не управимся, что ли?
— Может и управимся, — решил казак, впихивая за кушак третий пистолет. – Да только должна иметься соразмерность. Этак наберут в гайдуки рогатых искусителей, а потом…
Слегка придавило под горлом, Хома прокашлялся и больше в пустословия не пускался. Ещё раз проверили вооруженье: в арсенальстве имелось пять пистолей, вдосталь пороха и свинца, длинная сабля - сигизмундовка[73], несколько клинков менее устрашающего размера, топор, прихваченный с шинкарского двора и заржавленная, не иначе как турецкая, большого неудобства пика. Ну и конечно, панночкин молот. Хома решил, что золотых пуль мало заготовили – пожмотничала ведьма. Но тут уж ничего не попишешь. Зато среди сердюковского вооружения имелся недурный, прямо так и лёгший в казацкую руку ятаган. Не-не, должны с иудейской нечестью управиться. Особенно, если ведьминское прикрытие действенным окажется.
— А что, хозяйка, нельзя ли заклятие и во фланги расширить? – Хома повел растопыренными пальцами в сторону торцов крыши.
— Отчего ж, можно и там, — легко согласилась ведьма. – Маззикимы перед шинком выстроятся, тут ты их и положишь одним залпом.
— То вряд ли. Редкостность пуль не даст разом всех выкосить.
— Ну? А заклятье тоже редкостность и прорехи имеет.
— Понял. Я ж для уточнения. Дело-то серьезное предстоит, — подтвердил Хома. – А как оно зачнется, предположение есть?
Хозяйка снизошла и объяснила стратагему[74] маззикимов. Сначала нечисть начнёт сжимать кольцо вокруг Пришеба и вынюхивать утраченное золото. Нюх у них отменный, но и время поджимает – до утра им управиться нужно. Не насытятся золотом, будут бродить днем по округе, дремать в сухих тёмных местах, а на следующую ночь вернутся. Собрал этакую корыстолюбивую армию пробудившийся шедим. С ним сложнее – на золото старший демон не так падок и чего вдруг встревожился, не особо понятно.
Лично Хоме было вполне понятно. Это ведьма умеренность в словах проявляет и свою старинную дупу благопристойно прикрывает. А вот не надо было иудейские грамотки ронять! В общем, во всем Сух-Рука виновата, чтоб она вовсе отсохла, зараза костлявая!
… Громыхнул залп у рыночной площади, вновь зазвенели колокола. Сердюки и драгуны геройски защищали церковь, костел и дом пана Пацюцкого. Хитроумный городской голова имелся у Пришеба, этого не отнять. Ну да ладно, цирюльничиха уцелеет, всё ж дивно приятная очам особа.
— Идут, кажись, и к нам, — сообщила ведьма, к чему-то прислушиваясь.
Ведьмин курень дружно задрал головы, прицениваясь к слабозвёздному небу. Не-не, ещё и намека на рассвет нету. Биться придется.
Наступила недобрая тишина. То ли Хома соседствующим чертовством проникся, то ли просто со страху, но уверенность имелась, что со стороны полевой дороги демоны крадутся. А ведь не видно не зги, только далёкие невразумительные крики до шинка доносятся. Не иначе, маззикимы у кого-то крестик или кольцо червонное отымают. Ведьма говорила, что если швырнуть золото, жадный демон удовлетвориться подачкой и уберется. Но ведь грех золотом разбрасываться – не все пришебцы на такое смирение готовы.