Страница 78 из 108
Лист 33
Вот знаете, братья, у нас в Гурахайском крае присловье есть: малая беда большую тащит, а большая — малую. Так оно и вышло. Я, видно, поспешил обрадоваться. Ещё бы, как всё чудесно сложилось — почти выполнил я работу свою, и веду господина Алаглани в наше северное укрывище, и спас я его от когтей приглядских, и тайну выведал. Опять же, ночь прошла без неприятностей, никто на нас не выбрел, ни люди, ни звери. Так что как наелись мы каши, так нарубили лапника, постелили возле костра, в плащи, из схрона прихваченные, завернулись, и уснули. Я, во всяком случае, сразу в сонную бездну ухнул. А проснулся уже под утро, в сыром холодном тумане — природа моя человеческая напомнила о нужде. Заодно и дровишек в костёр подкинул, а то совсем уж он зачах.
Улёгся я снова, но сон уже не шёл — вместе с туманом наползли на меня мрачные мысли. Прежде всего, конечно, об Алае, да и об остальных наших, даже о вредном Халти. Каково-то им сейчас? Потом задумался я, что поспешил радоваться, дескать, раскрыл тайну аптекарских чародейств. Во-первых, можно ли считать это твёрдо установленным? Я ж обо всём только с его слов и знаю. А ну как на деле всё иначе? Вроде не почуял я лжи, ну так разве я праведный Ирагузиль, коему открыты были все глубинные помыслы человеческие? Нет, братья, я только и есть, что грешный Гилар, и запросто могу ошибаться.
Во-вторых, а что, я, по сути, установил? Разве знаю я, как подбирал себе господин правильного кота и как натаскивал его на демона? Разве открыл мне господин способ, как демона такого найти и договориться? Разве мне ведомо, сможет ли кто другой с тем натасканным котом работать? Разве выяснил я, сколько силы какие воспоминания дают? Я даже не спросил, зачем потребны были зеркала и свечи. А тоже туда же! Нет, братья, мне ещё есть чего разнюхивать.
И вот как охладило меня утренними этими мыслями, так пришёл сон, и сон этот столь похож был на явь, что после я не сразу даже понял, спалось мне или вспоминалось.
В храме я очутился, в стареньком сельском храме, из толстых брёвен сложенном. Только от обычного храма, куда в седмичный день мы раньше с матушкой да батюшкой ходили, этот сильно отличался. Видно, давно тут уже не славили Творца.
Ибо сорвана была завеса с алтаря, и лики праведников и вестников оказались замазаны дёгтем, а на дощатом полу странные фигуры намалёваны. Квадраты, круги, звёзды многолучёвые. А со стен скалились черепа. И собачьи там были, и коровьи, и человечьи. Много черепов, какие-то совсем старые и пожелтевшие, другие свежие, белые.
А черепа и всё остальное я потому увидел, что факелы горели. Не на стенах — в пол они были воткнуты, в нарочно сделанные в досках дыры. И не абы как эти дырки располагались, а в углах квадратов и звёзд, или же посреди кругов.
Потом начало мне затылок ломить, и вспомнил я, как давеча схватил меня кто-то огромный и тяжёлым да мягким по затылку приласкал. Всё сразу вспомнилось — и как бежал я из трактирного подпола, и дядюшкина плеть, и страхи ночные, и штаны мокрые, и пронзительный свет Зелёного Старца, под коий я и угодил. И потому не стоило удивляться случившемуся. На кого зловещий старец глянул, у того судьба рвётся.
А ещё я понял, что лежу распластанный на холодной каменной плите. Руки мои и ноги растянуты в стороны, и удерживают их верёвки, привязанные к медным кольцам в полу. И, между прочим, совсем нагишом лежу, куда-то моя одежда делась. Но не холодно совсем, потому что факелов много и дают они изрядно жару.
Потом я понял, что не в одиночеству тут нахожусь. Стояли вокруг меня какие-то фигуры в чёрных плащах, и под наголовниками не видать было их лиц. В правой руке держал каждый свечу, а в левой — узкий и длинный кинжал, на иглу похожий. Всего этих чёрных я десятка два насчитал. Может, их и больше было, но не мог я пошевелиться, не мог всех взором охватить.
Но сразу понял, что ничего хорошего ждать не приходится. Вот зачем меня раздели? Зачем привязали? Отчего у них кинжалы? Просто так, для чести?
Меж тем начали эти чёрные петь. Раньше-то тишина стояла, кроме треска факелов, ничего и не доносилось, теперь же затянули они песню. Слов я разобрать не мог, а мотив запомнил. Странный мотив, никогда я раньше таких не слышал, хоть у нас в трактире часто пели — и слуги, и захожие гусляры, и подвыпившие постояльцы… с младенчества я к тем песням привык.
Чем громче они пели, тем страшнее мне становилось. Нутром всем постиг, что ждёт меня смерть, и смерть лютая. Нет, братья, не молился я Творцу — так меня ужасом заморозило, что и думать о том забыл. Чуял, как приближается она ко мне, серпом поблёскивает. Не такая, как в храмах рисуют, а совсем другая. Куда гаже.
И потому не удивился я ничуть, когда один из чёрных подошёл ко мне вплотную, положил ладонь на грудь, где сердце о рёбра стучалось, и нараспев произнёс:
— Ты, не имеющий формы и имени, ты, наделяющий силой отдавшихся, ты, проницающий небо и пропасти, дар наш прими, как законом положено!
А потом он провёл своим кинжалом линию, от верха груди до пупка. Боли я особой не почувствовал, но чуть приподнял голову и увидел, как растекается по коже моя тёмная кровь, как струится по рёбрам, как сползают капли на камень.
И объяла меня смертная тоска.
Но ненадолго. Не понял я даже, что случилось. Крики, удары, вспышки света и звон железа. Сомлел я от всего этого, а в себя пришёл оттого, что чьи-то тёплые и сильные руки подняли меня с камня и куда-то понесли. И голос я услышал, немолодой уже, глубокий, чуть с хрипотцой.
— Не бойся, малыш. Всё будет хорошо. Всё страшное уже кончилось и не вернётся больше.
Как же он ошибался, брат Аланар!
Ну да что я вам рассказываю, вы и так ведаете про то дело пятилетней давности. Не особо и громкое дело, не из ряда вон. Гурахайские надзорные братья давно выслеживали стаю бесолюбов. Знали, что в ночь Зелёного Старца у них будет ритуал в давно заброшенном храме, который бесолюбы в капище своё превратили. Но свершится ритуал только если поймают они в ту ночь невинную душу. Легко сказать, да сложно сделать — кто ж из-под крыши высунется, когда Зелёный Старец в небе расположился? В общем, крупно повезло им, что я попался. Не так чтобы совсем уж случайно, пояснил много позднее брат Аланар. Чародейством своим они ещё в лесу меня учуяли, а после на полевую дорогу вытянули. С другой стороны, повезло им очень ненадолго. Всех их, бесолюбов, надзорные повязали и вместе с опоганенным храмом спалили.
Но как их палили, я не видел. Скрутило меня в ту ночь лихорадкой, и две недели брат Аланар отпаивал отварами. По этой части, конечно, с господином Алаглани ему было не сравниться, но всё же поднял на ноги.
И господин Алаглани тоже поднял меня на ноги — решительно теребя за плечо.
— Гилар, а Гилар? Что-то здорово ты разоспался. Кто-то вчера говорил, что мы спешим.
Разлепил я глаза, резко сел, огляделся. Ого! Туман утренний уже рассеялся, и солнечные лучи проглядывают. Как бы не восьмой час пополуночи…
— Верно, господин мой, — зевнул я. — Мы спешим. Но только сначала воду вскипятим, щекотун-траву заварим, вон как разрослась, молодая ещё, мягкая. Вы ж сами учили, что её отвар укрепляет силы, как и многоопытный Краахати на шести страницах пишет…
Ну, в общем, напились мы отвару, посидели чуток и лесом пошли на север. Опасался я пока на торговую дорогу выходить, мало ли… Вдруг стражники скачут, нас ищут? К тому же если лесом, напрямик, то немалую долю пути можно срезать. Не меньше трёх часов сбережём, а то и полудня.
Вот бережливость нас и подвела.
Поначалу-то мы ходко шли. А чего ж не ходко, если тропинка под ногами плотная, сухая, птицы щебечут, солнышко светит, но не жарко, потому что еловые кроны жар ослабляют. И хотя в желудке у меня булькало, намекая на пропущенный завтрак, но то беда невеликая, а напротив, на голодное брюхо шагается ходче. Конечно, пока силы есть.
— Послушай, Гилар, — заговорил шедший сзади господин, — вот почему ты вчера мои признания выслушал, а о себе толком ничего не сказал? Какой смысл тебе таиться? По-моему, прошли времена, когда ты изображал наивного купеческого сына?