Страница 86 из 123
— Я ей еще не сказала. Чего зря пугать? Пусть спокойно работает! Она завтра как раз со смены придет, в это время спать будет. Врач говорит, что операцию сделает вечером, ночь я в клинике проведу, а утром он меня сам домой отвезет и потом будет приезжать перевязки делать.
— Чего это он к тебе такой добрый? Прямо Дед Мороз из сказки. И денег не берет… — насторожился парень.
— У богатых свои причуды! — ответила Ника. — Если б ты только знал, что в клинике внутри! Какая роскошь! Как в фильмах про донов Педро и богатеньких сеньорин. У него самого небось тоже денег куры не клюют. А мне он операцию хочет из интереса сделать. Он сам сказал, что такие ожоги, как у меня, раньше редко попадались, а теперь все чаще. Он сказал, что первым делом переформирует мне рот, чтобы губы нормально работали, чтобы я говорила не шепелявя. А уж вторым этапом пересадку кожи на шее сделает, чтобы рубцов не было. Я ему верю! Там, в больнице, у него есть стерва одна, так она не хотела меня на операцию брать, а он, видно, на своем настоял. Я его уважаю!
— А если у него не получится?
— Да ну, не получится! Стал бы он тогда браться! — Ника зажала руками уши и застучала по дивану длинными ногами. — Не говори перед операцией всякие глупости!
Парень понял оплошность, потянулся к ней, исцеловал ее слишком толстую и вывернутую наружу нижнюю губу, и через некоторое время мир и благоденствие были восстановлены.
— Ну, иди, иди! — наконец, оторвавшись от него, сказала Ника. — Мне надо выспаться хорошенько. Придешь за мной завтра к трем часам.
Когда дверь за парнем закрылась, она открыла бельевой шкаф и извлекла оттуда старую кожаную сумку, в которой лежал сверток с деньгами. Пересчитав деньги, она вздохнула, подумав: «Если часть денег взять на военкомат, будет незаметно! Квартиру-то все равно не вернешь! А второй этап операции будет еще не скоро, Сережка деньги отдаст, и мать ничего не заметит!»
Она на всякий случай перекрестилась, убрала сумку на место, разделась, забралась в материнскую постель и выключила свет.
Михаил Борисович Ризкин, нисколько не изменившийся за два года, восседал за своим двухтумбовым рабочим столом и рассеянно барабанил пальцами с крепкими длинными ногтями по монографии Головина. «Опухоли» — просто и грозно было выбито на ее обложке. Перед ним на столе также стоял расчехленный немецкий микроскоп, и огромная аневризма аорты, запаянная в банке, наполненной спиртом, красовалась чуть сбоку для устрашения посетителей и как постоянное напоминание о бренности бытия самому Михаилу Борисовичу. Но в данный отрезок времени патологоанатом Ризкин к философствованиям был не склонен. Он испытывал тревожное волнение сродни тому, что испытывает человек, садящийся за игорный стол со смехотворно маленькой суммой на руках. Большие старинные часы на стене прямо перед его столом громко отсчитывали секунды.
— Давно мы не видались с Валентиной Николаевной! Но видеться с ней перед операцией мне ни к чему! — сказал он сам себе, ни к кому не обращаясь, ибо обращаться в кабинете было совершенно не к кому. Кроме аневризмы в банке да любимой пальмы Валентины Николаевны, стоящей теперь в кадушке в углу, да его самого, в кабинете действительно никого не было. Эту пальму, всю заляпанную краской, строители во время ремонта вытащили в холл первого этажа, чтобы не мешала им работать, и уже отсюда, случайно наткнувшись на нее и пожалев растение, забрал ее к себе в кабинет Михаил Борисович, даже не подозревая, что это любимое дерево Тины.
Стрелка часов продолжала все так же равнодушно перескакивать с одного деления на другое, но Михаил Борисович не в силах был заняться ничем продуктивным от охватившего его раздражения и беспокойства. Чтобы отвлечься, вылил в кадушку с пальмой банку воды, подошел к овальному зеркалу, висящему на стене, и тщательно причесал пластмассовой расческой совершенно не требующий никакого ухода жесткий седоватый ежик волос на голове. Из зеркала на Михаила Борисовича внимательно смотрел едкими зелеными глазами в крапинку маленький человек с крючковатым носом и тонким насмешливым ртом.
Михаил Борисович, как правило, всегда оставался доволен своей мефистофельской внешностью, но сегодня он только скептически пожевал губами, растянул в оскале улыбки губы, проверяя, достаточно пристойно ли еще выглядит видимый ряд зубов, и вышел из кабинета. Санитарам, курившим в закутке, досталось от него ни с того ни с сего по первое число, и они были даже рады, когда их сослали подальше от начальственных глаз — выдраить до блеска все раковины в отделении.
«Ну что они там, все умерли, что ли?» — нетерпеливо сказал сам себе Михаил Борисович и в раздражении стал перекладывать с места на место истории болезни. Тем не менее звук внезапно открывшейся двери застал врасплох его возбужденные нервы, и он, стоящий спиной ко входу, быстро и сильно дернулся, оборачиваясь навстречу девице в белом халате, держащей в руках банку, накрытую марлевой салфеткой. В банке болталось нечто в кровавом месиве замутненного раствора.
— Принесла! — удовлетворенно констатировал Михаил Борисович. — Ну, что там? А почему в одной банке, не в двух? Я же сказал — разрезать пополам! Фиксированный в спирте кусок я смог бы посмотреть уже сегодня! А заформалиненный остался бы для окончательного исследования!
— Не знаю, — равнодушно ответила девица. — Я внутрь не заходила. Мне санитарка вынесла. Вроде они сказали, им некогда на куски разрезать!
Михаил Борисович издал звук, напоминающий одновременно рычанье и хрюканье. Таким образом он всегда выражал крайнюю досаду.
— А как больная? — вперил он в девушку один из самых грозных своих взглядов. Но та только равнодушно повела плечом.
— Не знаю. Я ведь сказала вам, что не заходила внутрь.
— Но, надо думать, она жива? — нетерпеливо топнул ногой доктор Ризкин. Девушка посмотрела куда-то в сторону, всем своим обликом говоря, что такие нюансы ее не касаются. Ей сказали принести баночку — она принесла. А дальше не ее дело.
«Корова заторможенная!» — ругнулся про себя патологоанатом, а вслух сказал:
— Ну ладно, иди занимайся своими делами! — Девушке предстояло разбирать архив стекол с микропрепаратами, и эта работа, требующая терпения и усидчивости, была в самый раз для ее характера. — Смотри не перепутай там ничего! — грозно крикнул ей вслед Михаил Борисович и, как коршун схватив добычу, понес банку в специальную комнату на препаровочный столик.
«Та-та-та! Та-та-та!» — доносилось из-за его закрытой двери то ли пение, то ли мычание, а через некоторое время, вполне удовлетворенный проделанной собственноручно работой по подготовке препарата, хоть это и входило в обязанности лаборантки, Михаил Борисович Ризкин вернулся к своим обычным текущим делам.
Аркадий попытался расслабиться. Обычно раньше это ему вполне удавалось. Если он и прислушивался по необходимости к переговорам хирургов, чтобы быть в курсе хода операции, то как только на кожу больного накладывался последний шов, он моментально выбрасывал из головы все нюансы их разговоров и занимался только своим прямым делом — выводил больного из наркоза. Сейчас же в голове его сами собой всплывали видения и слова, которые он слышал с той, хирургической, стороны, из-за обтянутой простыней рамки. Перед глазами же до сих пор плыло неудобно и неестественно повернутое из-за подложенного под бок валика, какое-то неживое лицо Тины. В его мозгу проносились то отрывочно, то вдруг последовательно, один за другим, с начала и до конца, все этапы операции, и он в сотый, тысячный раз спрашивал сам себя: что и когда он мог сделать не так?
Нервы его во время операции были напряжены до предела, но внешне он казался абсолютно спокойным. С ним была также анестезиологическая сестра, но он старался охватить все сам, не упуская из виду ни на миг все, что должно было быть сделано, и стараясь — предвидеть все возможные случайности. Он следил за всем — за дыхательной смесью, равномерно подававшейся аппаратом через специальную трубку, вставленную в Тинино горло; он следил также, не доверяя сестре, за двумя системами для переливания — за одной, соединенной с подключичным катетером, в которую тихонько вливалась белковая смесь, и за другой, подключенной еще и к руке Тины. В нее он капал солевой раствор калия. Сестра бесконечно записывала давление. Оно скакало то вверх, то вниз, точно сошедший с ума конь. Эти цифры сводили его с ума и теперь, после операции. Чему он удивлялся? Ведь он прекрасно знал, что именно в нестабильности гемодинамики заключается сложность операций на надпочечниках. Интересно, скакало ли давление во время операции у него самого? Он, во всяком случае, этого не замечал и, наверное, очень бы удивился, если бы кто-нибудь сказал ему, что его собственное давление повторяло скачки давления Тины, только в обратной амплитуде. Когда у нее давление падало почти до нуля — у него подскакивало. Когда же у нее стабилизировалось — временно стабилизировалось и у него. Скачки вверх происходили параллельно у обоих. Ее бешеная тахикардия сопровождалась учащением сердцебиений и у него. Барашков не мог успокоиться и сейчас, и в ушах у него до сих пор раздавались голоса хирургов, камнепадом прокатывающиеся сквозь сознание.