Страница 52 из 123
Тускло поблескивали в неярком свете ночной лампы деревянные панели шкафов, серым пятном светился пустой экран телевизора. Если бы не трубки, не капельницы, не аппараты, окружающие постель Тины, то комнату можно было бы принять за номер в хорошей гостинице. И все это сделала она, Мышка, с помощью отца.
Маша встала, проверила состояние Тины, прошла на кухоньку, примыкающую к палате, включила маленькую плиту, поставила чайник, заварила чай, нарезала лимон, проглотила таблетку анальгина. Аккуратно прикрыв дверь в палату, она достала из кармана сотовый телефон, набрала номер. Ответ раздался не сразу.
— Папа, ты где? — сказала она, услышав знакомый голос.
— В данную минуту в Париже, как раз хотел спросить, что тебе привезти.
Мышка представила голову отца с коротко подстриженным ежиком волос, с пробивающейся сединой на висках, характерные для всей отцовской родни, да и для нее самой, треугольнички бровей, домиками возвышающиеся над круглыми глазами, его быстрый внимательный взгляд и ощутила такую острую потребность укрыться от проблем в ласковых, мягких отцовских объятиях, что чуть не закричала на все отделение.
— Да ничего мне не надо! Сам приезжай скорей! Мне здесь так трудно, так плохо!
— Что-нибудь на работе? — спросил отец. — Или личное?
— И на работе, — уже устало и тихо ответила Мышка, — и личное… Все как-то запуталось, папа!
Он еще не произнес ответ, а она уже поняла, что зря сказала ему то, что сказала. Заранее угадала, как он ответит. Она не обманулась, слишком хорошо его знала.
— Никогда не распускай нюни! — сказал отец. — V тебя хорошая голова. Постарайся, сколько можно, подождать. Не принимай решения сразу. Обдумай. А уж если решила — не отступай. Дави и жми! Забудь о таком бессмысленном понятии, как справедливость. Оно тебе часто мешает. Справедливость — вещь разная для всех. То, что хорошо для одного, не может быть хорошим для всех. Поступай только так, как считаешь нужным.
— А ты когда все-таки приедешь? — спросила она.
— Как закончу дела, — ответил он. — Через несколько дней.
— Тогда пока! Осторожнее там, в Париже! Не безумствуй! — сказала Мышка.
— И ты тоже будь осторожнее, не унывай, — ответил он.
Табло погасло, Мышка сунула телефончик в карман. Кругляшок лимона уже растрепался в ее стакане и высветлил насыщенный цвет крепкого чая. Мышка взяла из коробки несколько кусочков сахара и стала их грызть. «Жалко, нет пирожного, — подумала она. — Как опрометчиво я все слопала днем. А Дорн сожрал все конфеты, причем нарочно, как маленький. — Она улыбнулась и покачала головой. — Впредь на всякий случай надо оставлять запасы».
Аркадий Петрович Барашков в это время еще ехал на метро к Тининому дому — там, во дворе, он оставил свою машину. Он забыл, что отключил сотовый телефон, и тот молчал, а Аркадий наслаждался тем, что его никто не дергает, и обдумывал все, что произошло в этот день.
«Какое счастье, — наконец решил он, — что в ту самую минуту, когда с Тиной случился коллапс, я еще не закрыл за собой дверь. Иначе ее сейчас уже не было бы в живых. — Он также подумал, что Тининым родителям надо будет позвонить завтра. — Тянуть, видимо, долго нечего, — сказал он себе. — Как только состояние станет более-менее стабильным, нужно принимать решение об операции. Дальше ждать — может быть только хуже. Операция непростая, но другого выхода нет».
Так размышлял Барашков, а пока он думал свою нелегкую думу, Ашот Гургенович Оганесян прыгал, как воробей, от закрытого уже на ночь центрального входа больницы до также закрытых дверей приемного отделения.
Сквозь немытое стекло центральных дверей он видел все того же здорового охранника в пятнистой телогрейке, что работал здесь и раньше, два года назад, точно так же развалившегося на кожаном стульчике ко входу спиной и с непонятной Ашоту яростью наблюдающего очередной футбольный матч по маленькому телевизору. Перед ним на столике стояла бутылка пива, а на газетке лежали разломанный черный хлеб и нарезанная крупными кусками полукопченая колбаса.
«Отвлекать человека от такого времяпрепровождения просто безнравственно», — подумал Ашот и, в последний раз как следует колотнув по двери, убедился, что его жалкие попытки проникнуть в больницу таким путем не возымели никакого действия — его стук в дверь, к тому же заглушаемый ревом трибун, просто не доходил до разгоряченного сознания охранника.
«Не выдавливать же стекло», — развел руками Ашот и вдруг, присмотревшись внимательнее, увидел приклеенное к стеклу объявление: «С 20.00 до 7.00 вход в больницу через приемное отделение».
«Теперь по крайней мере все ясно, — сказал он себе и, обойдя корпус, направился к приемному. — Непонятно только, зачем тогда там сидит этот боров!» Но это уже мелочи, главная задача — впереди.
— Кто там? — спросил металлический голос через щель в ответ на переливчатую трель звонка.
— Это доктор Оганесян, — как можно солиднее произнес Ашот. — Мне нужно в реанимацию, к Аркадию Петровичу Барашкову.
— Здесь таких нет! А дверь я не открою! — ответил голос, и по шарканью шагов Ашот понял, что бдительная сотрудница оставляет его одного.
— Да подождите, откройте же дверь! — закричал он в щель что было силы. — Я же вас не съем, мне надо доктора отыскать!
— Все посещения утром! — проскрипел в ответ удаляющийся голос, и Ашот, от злости пнув пару раз дверь ногой, обессиленно присел на корточки.
— Черт бы вас всех побрал! — устало выдохнул он. — Ведь умирать будешь, приползешь и сдохнешь у вас на пороге! Вот вы не открываете! — напоследок прокричал он в темноту. — А может, у меня острый аппендицит? Вот умру, и это будет на вашей совести!
— Не бойсь! Не помрешь сразу! — прозвучал из-за закрытой двери ответ.
— Чего это он там разорался? — спросила пожилая санитарка у фельдшерицы средних лет, обладательницы того самого металлического голоса. Обе дамы уютно расположились в кабинете фельдшера попить чайку.
— Да хрен его знает! Пьяный, наверное, — отозвалась в ответ фельдшер, причем голос у нее был теперь совершенно нормальный. — А главный врач приказал, кроме «скорой», никому дверь все равно не открывать! Так я и не открываю!
— Ой, напьются и ходют, и ходют! — в ответ закивала пожилая товарка. — Да и правильно главный врач приказал. Ты-то ведь не знаешь, что здесь два года назад было! Ты тогда еще не работала!
— А что? — заинтересовалась фельдшер.
— Да не дай Господи! Как вся больница-то уцелела! — с разгоревшимися от воспоминаний глазами стала шептать санитарка. — Ночью, вот так же, как сейчас, пробрались в больницу чеченцы да устроили стрельбу! Да перестреляли все отделение реанимации! И больных положили, и врачей! Вот до чего дело дошло, не приведи Господь! Как же можно по ночам-то теперь неизвестно кому двери открывать! И ни-ни! Не вздумай!
— А ведь он тоже сказал, — упавшим голосом произнесла фельдшер, — что ему в реанимацию надо! И вид у него, кажется, был нерусский! Чеченский был вид! И просился в реанимацию!
— Да ведь у нас с тех пор реанимации-то и нет! — зашептала санитарка. — Теперь ведь там интенсивная терапия. Приборов тьма, все за деньги!
— А чего ему тогда надо было? Может, в милицию позвонить? — предложила фельдшер.
— Давай лучше свет погасим. Пусть думает, что здесь никого нет! — выступила с предложением санитарка. — А чай попьем в моей комнате с другой стороны! А то еще возьмет да по окнам пульнет со злости, что его не пустили! Всего теперь от людей можно ожидать, — назидательно сказала она.
Фельдшерица вздохнула, собрала нехитрую снедь, чашки, чайник, и они перешли с санитаркой в другую комнату. Сели там, но чай уже остыл, и настроение было испорчено.
Ашот же несолоно хлебавши стоял в больничном дворе и уже жалел, что так опрометчиво не послушался Людмилу. Ноги у него гудели, утратив привычку ходить на дальние расстояния, желудок подсасывало от голода, в пакете парились деликатесы, в сумке позвякивали подарки, и, как назло, ни один частник не попадался ему на глаза.