Страница 7 из 111
Государыня царевна Софья Алексеевна мнит себя главною на долгие лета. Не обольщение ли то? Быть ли на Руси самодержавной царице? В том обольщении укрепляет её князь Василий Васильевич Голицын, сказывают, её амант, любовник.
Князь — голова. Умён, сведом, опять же книжник. Фёдор исполнен к нему великого почтения. Тем паче, что князь — глава Посольского приказа и многих других приказов. По достоинству. Он был главным наставником Фёдора перед отправкой, он же свёл его со Спафарием. Власть его незыблема, ибо его устами глаголет царевна. Что далее, когда Петруша войдёт в возраст? Этот вопрос оставался без ответа.
Судя по характеру отрока, он самовластен. Это и ныне видно. Стало быть, он когда-нибудь положит предел самовластию Софьи. Но князь-то должен удержаться. Он-то зрит далеко и широко, он истинно государственный ум.
Царевна Софья возвышена стрельцами и, в свою очередь, возвысила их: стрельцы ныне куда хотят, туда и воротят. Бояре их шибко опасаются: помнят майские дни 1682-го года, кровожадность стрелецкую. Многих бояр тогда подняли они на пики да иссекли палашами. Но сколь долго можно управлять стихией да помыкать боярами? Такое было в минувшее лихолетье, во власти самозванцев, из коих второй, тушинский вор, был и вовсе жидовин из Шклова.
Будущее было темно, и Фёдор старался о нём не думать. Старайся не старайся, а думы были неотвязны, сами собою вскакивали, да и возок то подбрасывало на ухабах, то несло как по маслу по снеговой равнине, ровный скрип сменялся дребезжанием и бряканьем. И только станешь задрёмывать, тебя так тряхнёт, так подбросит, что хочешь не хочешь, а думай свою думу.
И к семейству своему он часто обращался мыслию. Жена Дарья Степановна принесла ему троих и не помышляла на том остановиться. Всё было в его воле и в воле Божией. А он как-то о том не помышлял. Первенцу Господь всемогущий не дал веку, что станет с другими — кто знал? Болезни уносили детей во младых летах. Лечить их не лечили, а все бабки-шептуньи на травах да на святой воде наговаривали. А много ль от сих наговоров пользы? Докторов же было — раз-два и обчёлся, и всё больше иноземцы, немчины да жидовины, коим вовсе доверия не было. Да и батюшки молвили во предостережение: от иноземцев этих, от нечестивцев дух скверный исходит. Однако ж покойный государь Алексей Михайлович — да пребудет он в кущах райских — докторов иноземных при себе держал и услугами их с охотою пользовался. Да и Головины ими не пренебрегали.
Мысли его перекинулись к Павлу Шафирову, недавнему иноземцу. Корни-то его в Неметчине, да и сам он из жидов. Ныне же человек душевно близкий. Хорошо ли, что он приблизил его к себе, хорошо ли, что привёз его в Москву? Пеняли ему родичи: с кем дружбу водишь, вот мальчонку его крестил, в посаженные отцы набился. Что тут скажешь?
А что, ежели жидовин, то и не человек? Он по уму, по образованности всех наших бояр за пояс заткнёт. Святое крещение принял, с кагалом своим порвал. Един у нас Бог говорит, верно? Бог един, да и христианство из иудейства вытекло, как бы секта. Сам Иисус — еврей, и родители его, и ученики, и апостолы, и первохристиане. Пошто брезговать да пенять? Бросил Павел своим единоверцам, кои его замучили: в чужой-де монастырь со своим уставом не ходят. А те, кои не отступились от веры иудейской, где они теперь? Ровно бродяги пристанища ищут. А жидов не больно-то привечают...
Бог един! А у китайцев что за Бог? Будда? Слышно, учение Будды человечно, и раб, и владыка — все равны в этом мире. Спафарий говорил, что буддизм объял и Индию, и Китай, что он толкует жизнь как страдание, и только-де уход от мира очищает человека. Ну не справедливо ли?
С этими-то буддистами и придётся иметь дело. Спафарий его заставил и просветил, и он, Фёдор Головин, полон решимости не дать промашки.
Думал в Тобольске не засиживаться, ан вышло по-другому. Весна нагрянула нежданно, разверзлись хляби небесные и земные, ни белотропа, ни чернотропа, ни санного, ни тележного пути — всё заказано. Иртыш вздулся — вот-вот лопнет, пойдёт ломить лёд, грохотать, скрипеть и стонать на равные голоса, аки живое существо.
Река очистилась только в конце мая. Погрузились на дощаники, всего было вдосталь: и провианту, и коней, и пушек, и пороху, и гранат, и пищалей. Ко всему следовало быть готову. Миновали Сургут, Нарым, Кетский острог, Енисейск. А закончили плавание спустя четыре месяца в Рыбном остроге, что на реке Тунгуске.
Край дикий, заповедный, тайга непроходимая, чёрные скалы, человек средь природы затерялся. И ширь неоглядная! Октябрь вызолотил дерева и травы, дохнул холодом, погрозил костлявыми пальцами осин. Кабы зима не застала в пути.
Здесь, за острожными стенами, решили отсидеться. Из дощаников понаделали хижинок, землянок, разбили палатки. И стали жить-поживать, добра не наживать.
Места были звериные, рыбные, грибные, ягодные — всего вдоволь, обошлись почитай без своего провианту. Кто ведает, что ждёт их впереди. Однако же обжились, приноровились, вошли в лад с тайгой-матушкой, со снегами сыпучими, укрывшими их с головой.
В остроге — едва ли сотня насельников. Всё больше казаки. Сбирают ясак[10] с тунгусов мягкой рухлядью — мехами собольими, куньими, беличьими, медвежьими. Привечали караваны купеческие — перевалка тут была. От острога до острога — три, а то и пять дней пути. Однако жить можно.
Минуло семь с половиною месяцев их заточения в Рыбном остроге. Но вот Тунгуска очистилась ото льда, и караван вновь погрузился на дощаники. Легко ли было плыть? Куда там! Пороги, мели, водовороты — река несла их, как норовистая лошадь — вот-вот опрокинет. Через два месяца достигли Братского острога. Лето было в разгаре, гнус ел поедом. Напасть эта настигала и посреди реки.
Ох, необъятна Россия, Московское государство! Не видать конца-краю посольскому пути.
С дощаников на телеги, с телег снова на дощаники. Из Братского острога в Иркутск, из Иркутска в Селенгинск. Здесь новая зима дохнула холодом. Невтерпёж. Где-то там, впереди — царство Китайское. До него ещё плыть и плыть, ехать и ехать.
Нет, баста! Езжай, дьяк, к китайским воеводам, да пускай они шлют гонцов к богдыхану, дабы он повелел снарядить послов к нему, Фёдору Головину, ради учинения мирного договора.
Сколь долго пришлось ждать? Сочтите: покинули Москву зимою 1686 года, съехались с китайскими послами в Нерчинске в августе 1689 года.
Послы один знатней другого, у каждого хвост титулов и званий. При них два иезуита — Томас Перейра и Франциск Гребильон, родом испанцы, — да конного и пешего войска сверх пятнадцати тысяч при пяти пушках.
Прав был Николай Спафарий — с ними держи ухо востро. Нет, Фёдор не оплошал. В иезуитах нашёл он занимательных собеседников. Они, само собою, превосходно изъяснялись на латыни, и этот язык учёных и дипломатов главенствовал на переговорах.
В полуверсте от города, меж реками Шилкой и Нерчей облюбовали место просторное и ровное — где быть посольским шатрам, поставили и сами шатры. Но главным шатром над переговорщиками стало августовское небо. Оно было чистой лазури, это небо, и было увенчано ослепительной короною солнца.
Российские послы во главе с Фёдором Головиным поместились в креслах. Только они уселись, как им под ноги прянул заяц, а за ним, словно язык рыжего пламени, — лиса.
Заяц подкатился под кресла, ища защиты у людей, и, мгновение помедлив, вынырнул с другой стороны. Лиса же метнулась к кустам и пропала там.
Люди оторопели.
— Знамение, знамение! — воскликнул стольник Власов. — Да только как толковать?
— Пребудем при своих, — подумав, ответил Фёдор. — Лиса китайская норовит обхитрить зайца, а у зайца крепкие ноги и быстрый разум.
— Мы, что ли, зайцы? — обиженно вымолвил стольник.
— Иной раз и в этой шкуре надобно побывать. Не зазорно, — отвечал Фёдор.
Из-за леса показалась кавалькада.
— Эвон сколь много их, — опасливо протянул дьяк.
— Бог над нами.
10
Ясак — в России XV—XX вв. натуральный налог с народов Сибири и Севера, главным образом пушниной.