Страница 17 из 101
Зная, что в Путивле при церкви Вознесения Игорем организована переписка книг, Вышеслав привёз Изборник к другу, чтобы монахи-переписчики сделали с него несколько копий.
Изборник понравился и Игорю прежде всего тем, что от начала до конца был написан по-русски. Игорь знал, что в монастырских библиотеках хранится множество самых разных книг, но половина из них, если не больше, написаны по-гречески или по-латыни. Из тех же книг, что написаны кириллицей, очень много церковных: различные Евангелия, псалтыри, жития святых, Ветхий и Новый Завет, всевозможные молитвенники. Книг, не пронизанных христианским вероучением, занимательных по своей сути, почти нет. Среди них Изборник Святослава, конечно, стоял на первом месте.
Игорь это понял, перелистав книгу.
Он был поражён глубиной человеческой мысли, прошедшей сквозь века и запечатлённой в слове. Оказывается, и в далёкие языческие времена, когда люди в Греции и Италии поклонялись целому сонму богов и богинь, обитающих на высокой горе Олимп, — уже в те времена жили прославленные философы, остроумные ораторы, мудрые цари и полководцы. Сказанное ими пережило их самих на тысячи лет, но не утратило своей необычайной яркости и значимости! Вот что поражало Игоря больше всего.
Ему попалась на глаза фраза грека Плутарха: «Нет ни одного нравственного качества, чья слава и влияние рождали бы больше зависти, нежели справедливость, ибо ей обычно сопутствует и могущество, и огромное доверие у народа. Справедливых не только уважают, как уважают храбрых, не только дивятся и восхищаются ими, как восхищаются мудрыми, но любят их, твёрдо на них полагаются, верят им, тогда как храбрым и мудрым питают либо страх, либо недоверие. Вдобавок считается, что храбрые и мудрые выше остальных от природы, а не по собственной воле, и что храбрость — это особая крепость души, а мудрость — особая её острота. Между тем, чтобы стать справедливым, достаточно собственного желания: Вот почему несправедливости, порока, который ничем не скрыть и не оправдать, стыдятся так, как никакого другого».
— Сколько князей жило на Руси до нас, и вроде бы все они стремились быть справедливыми, но поистине справедливым в людской памяти остаётся и пращур Ярослав Мудрый, — делился с Вышеславом своими мыслями Игорь. — Получается, что справедливость либо слишком непосильная ноша, либо понимается это качество души слишком превратно. Отсюда следует, что быть справедливым для всех — и 6or3f ых, и бедных — невозможно. Конечно, к несправедливости могут толкать и обстоятельства, и ближайшие советники, ведь всего предугадать невозможно, как невозможно заглянуть в мысли людей, дающих советы. Вот и выходит, кто справедлив, тот должен быть и мудр, и сообразителен. А если мне не хватает сообразительности, но очень хочется быть справедливым, то как мне быть, Вышеслав?
— Думаю, Игорь, мой ответ тебя не устроит, — задумчиво ответил Вышеслав.
— И всё-таки, Вышеслав, ответь мне, — настаивал Игорь.
— Для начала следуй десяти заповедям Господним и возлюби ближнего своего как себя. Совершенство души есть прямой путь к совершенству поступков.
— Совершенных людей не бывает, — проворчал Игорь, — как первый человек греха не избежал, так и последний не избудет.
— А ты не меняешься, дружище, — засмеялся Вышеслав. — На всякое слово Божие у тебя своя отговорка.
— Вот греки-язычники из времён Плутарховых в Христа не верили, но справедливости не чужды были. Чему же они следовали?! Каким заповедям?
Вышеслав не успел ответить.
В светлицу вбежала молодая служанка с сияющим лицом и мокрыми руками.
— Ой, радость, княже! — выкрикнула она. — Сын у тебя родился!
Игорь вскочил из-за стола:
— Ефросинья как?
— Жива-здорова, княже. Зовёт тебя к себе.
Игорь выскочил за дверь, едва не сбив служанку с ног. Вышеслав услышал, как в отдалении хлопнула другая дверь, и далее — торопливый шум шагов вниз по ступеням.
Вышеслав осторожно закрыл книгу и отодвинул её на середину стола. Затем подошёл к окну, в ромбовидных ячейках которого было вставлено зелёное богемское стекло.
На дворе кружились белые снежные хлопья.
Глава восьмая
ПОХОД НА ВЫШГОРОД
Своего первенца Игорь назвал Владимиром, уступая просьбе Ефросиньи, которая непременно хотела назвать сына в честь любимого брата.
В Путивль приехала Манефа взглянуть на внука.
Наконец и путивльские бояре пожаловали к Игорю поздравить с новорождённым. Дошёл слушок до них, что князь собирается в поход на половцев, дабы разжиться конями степными и пленниками. Забеспокоились бояре, что, если Игорь без них обойдётся: младших-то дружинников у него теперь вон сколько! Постарались умаслить князя своего кто лестью, кто подарками.
Игорь принимал всё как должное. Ни видом, ни у словом не попрекнул старших дружинников, своих. Сказал даже: «Невозможно быть ни вам без меня, ни мне без вас».
На том и помирились бояре путивльские со своим князем.
Игорь и впрямь замыслил поход на поганых, что кочуют в ближних степях за рекой Псёл. Рассудил, уж коль грабить, так нехристей, кои тем же разбоем живут и христиан притесняют.
Манефа, нагостившись, вернулась в Новгород-Северский и там рассказала Олегу про замыслы Игоревы.
Олег, невзирая на зимнюю стужу, в крытом возке примчался в Путивль.
Игорь встретил брата дружескими объятиями, но не дружеский у них получился разговор.
— Что же я узнаю, брат?! Сам в поход на половцев собрался, а мне про то молчок! — Голос Олега был грозен. — Ты забыл разве, кто тебе удел давал и в чьей воле ты ходить должен? Ежели забыл, то я тебе напомню.
— Выходит, я без твоей воли и шагу ступить не могу, так, что ли? — нахмурился Игорь. — Князь я иль нет?
— Ты князь младший, удельный и сам решать ничего не можешь. Удумал тоже, в поход на половцев идти! Да на каких половцев, на тех, с коими Глеб Юрьевич в прошлом году союз заключил! Разоришь ты становища половецкие за Псёлом, а поганые в отместку весной на Переяславль навалятся. В Переяславле же сын князя Глеба сидит. Владимиру Глебовичу всего-то тринадцать лет. Ты об этом подумал, брат?
Игорь мрачно молчал.
— Я тебя притеснять не хочу и тем более стола княжеского лишать, но и ты, брат, не своевольничай, — продолжил Олег уже более миролюбиво. — Знаю, что ты молод и горяч. Но половцев трогать в одиночку — себе дороже. Вот ежели Глеб Юрьевич соберёт князей в большой поход на поганых, тогда и я пойду и тебя позову.
— Разве соберётся Глеб Юрьевич в поход на поганых, коль он им союзник? — хмуро заметил Игорь.
— Сегодня союзник, а завтра враг, — усмехнулся Олег. — И потом, ханов в степях много, они меж собой грызутся ещё похлеще нашего. Хан, дружественный князю Глебу, может полки наши в самое сердце земель половецких провести, дабы досадить своим недругам степным. Представляешь, брат, какую добычу можно там взять!
Олег уехал обратно в свою вотчину, а Игорь несколько дней был хмур и неразговорчив.
Выходит, что он хоть и князь, но и над ним имеется господин, его старший брат. Правда, и Олег ходит в воле черниговского князя. Но то было слабое утешение тому, кто в душе мечтает сравниться славой с Ярославом Мудрым.
Наступила весна.
Игорь ждал, что киевский князь станет собирать рати на половцев. Однако вместо этого пришла весть, что Глеб Юрьевич умер. И стол киевский снова опустел.
Вот тут-то и вспомнились кому-то из недругов Ростиславичей слова, предрекавшие Глебу Юрьевичу недолгое княжение в Киеве. Злые языки живо разнесли слух о том, что не своей смертью умер князь Глеб, но был отравлен приспешниками Ростиславичей. Принесли весть эту и в Суздаль к грозному князю Андрею, брату Глеба.
Между тем в Киеве сел Роман Ростиславич, передав Смоленск брату Рюрику.
Это только усилило подозрения суздальского князя в том, что Глеб Юрьевич явно мешал Ростиславичам, давно жаждущим Киева. Опять, как два года назад, собрал Андрей Боголюбский огромную рать и двинул к Киеву, дабы добыть стол киевский для другого своего брата — Михаила.