Страница 8 из 84
Была в Килни и еще одна любовная история — о ней, правда, ходили лишь слухи. Как сообщил мне Джонни Лейси, отца Килгарриффа лишили в графстве Лимерик духовного сана из-за того, что тот влюбился в девочку из монастырской школы, которая сейчас живет в Чикаго. Мне и в голову не приходило усомниться в правдивости этой истории, даже когда Джонни Лейси рассказывал, как блестели зубы ученицы в темной исповедальне, как она стучала пятками по выложенному плиткой полу и как из-под платья выглядывала ее точеная ножка в черном чулке. Во всех подробностях, словно он сам при этом присутствовал, Джонни Лейси расписывал, как отец Килгаррифф целый час простоял на коленях в епископском дворце и как епископ отдернул унизанную кольцами руку, так и не дав священнику молитвенно прикоснуться к ней губами.
Как-то после обеда, глубоко потрясенный услышанным, я отправился пешком в Лох и вошел в католическую церковь, которая, по словам миссис Флинн, называлась храмом Богоматери Царицы Небесной — название, показавшееся мне более привлекательным, чем церковь святого Антония, куда ходили по воскресеньям мы. Сосновые скамьи были покрыты лаком, на стенах были изображения святых, а в алтаре — крест. Сердце Христово находилось в окружении зажженных свечей, а в исповедальне пахло пылью, как будто зеленые занавески ни разу не выбивались. В ризнице, за стеклянными дверцами шкафа, тоже стояли свечи. Под изображением младенца Христа мерцала красная лампадка; на голове у него красовалась пышная корона, одна рука была воздета в благословении. На вешалке висел стихарь, в углу валялась швабра. В такой же ризнице, вероятно, стояли рядом отец Килгаррифф и монашка. И он пытался незаметно схватить ее за руку, так же как сидевший за столом фермер на обшитом медью ящике для дров. «Страшный грех, Джонни Лейси перешел на зловещий шепот. — Епископ посчитал бы это самым страшным грехом, Вилли».
А Тим Пэдди дал мне понять, что эту историю не стоит принимать всерьез. Тим Пэдди вообще недолюбливал Джонни Лейси, завидовал его легкому нраву и успеху на танцах в Фермое. С угрюмым видом он описывал мне девушек, которых Джонни Лейси угощал печеньем и конфетами. Это были самые хорошенькие девушки на танцах. «Как Джозефина», — добавил он как-то.
Все это Тим Пэдди рассказывал мне, когда красил теплицу. Склонив голову набок, он водил белой кистью по замазке. Внутри старый О’Нилл полол грядки, и я знал, что, если бы отца в теплице не было, Тим Пэдди закурил бы сигаретку и завел со мной разговор по душам.
— Твоя сестра права, — сказал он. — Джозефина красивее, чем Китти.
— А я думал, тебе Китти нравилась, Тим Пэдди.
Обмакнув кисть в ведро с краской, он сморщил свой маленький, как у хорька, носик.
— Я бы не дал за нее и двух пенсов, — буркнул он, опять провел кистью по замазке, покосился на опущенную голову отца и добавил: — Вот Джозефина — дело другое.
Тут из теплицы вышел О’Нилл и велел Пэдди сейчас же стереть краску со стекла. Старик страдал артритом и от этого постоянно ворчал. Когда ему становилось особенно невмоготу, он ползал на четвереньках среди грядок и цветочных клумб, словно какое-то лесное чудище. На вид этот больной старик с лысым черепом годился Тиму Пэдди в дедушки.
— Перестань болтать с мальчиком, — проворчал он, перед тем как вернуться обратно в теплицу. — Берись-ка за дело.
Тим Пэдди скорчил гримасу, продолжая машинально водить кистью по дереву и по замазке. А я ушел и стал смотреть на пустивший ростки горох и на врытые в землю прутья, по которым вились его усики. Вокруг были расставлены капканы на полевых мышей.
Наверно, Тим Пэдди влюбился в Джозефину, решил я. В Килни это была уже третья любовная история. Я пошел домой ужинать и встретил ее, она была в черном платье, которое всегда надевала по вечерам. Ей было восемнадцать лет, хотя тогда я этого не знал; много лет спустя, когда мы перестали стесняться друг друга, она рассказала, что ей исполнилось восемнадцать за неделю до переезда в Килни. К нам Джозефину устроил ее отец, кузнец из Фермоя. Он получил письмо от моей матери, услышавшей про Джозефину от мистера Дерензи, которому в свою очередь ее порекомендовала миссис Суини, жена владельца пивной. После этого мать поехала в Фермой переговорить с ее родителями. «Она научится быстро», — заверил кузнец, и, задав еще пару вопросов, мать объявила, что девушка ее устраивает.
Спустя три недели, утром того дня, когда Джозефине предстояло к нам переехать, кузнец проговорил с ней целый час, а потом отправил к священнику, который, напомнив ей, что она будет жить в протестантской семье, призвал ее к осторожности. «Если по пятницам они не едят рыбы, — сказал он, — пусть дадут тебе яйцо». Но опасения священника не подтвердились: по пятницам, чтобы не было лишних хлопот, в Килни все питались рыбой: мясо нельзя было есть не только Джозефине, но и миссис Флинн, О’Ниллу и Тиму Пэдди.
Джозефине понравилось у нас с первого же дня. Ее нисколько не раздражало, что Джеральдина и Дейрдре хихикают за ужином, да и отец показался ей человеком покладистым, хотя ей и не разрешалось греметь при нем посудой. Какой славный, думала она, — сидит за завтраком в пижаме и не знает, что надеть. Но главной поддержкой в совершенно неведомом для нее мире, в доме, казавшемся ей дворцом, была, конечно же, моя мать. Лестничные площадки — большие и маленькие, — парадная лестница и черная лестница, коридоры и галереи, китайский ковер в красной гостиной, уотерфордские вазы в холле, бессчетное число фарфоровых статуэток в спальне, серебряные фазаны, подносы розового дерева — все это вращалось вокруг нее, словно в калейдоскопе. Суповые ложки — круглые, десертные ложки — овальные, вилку побольше кладут слева от прибора, вилку поменьше — поперек, над прибором, рядом с десертной ложкой. Щепки для растопки лежат возле плиты, соусники и супницы — в буфете, на нижней полке. Мясо хранится в чулане, а кувшины с молоком ставятся на холодную шиферную подставку.
Миссис Флинн следила за каждым ее шагом: умываться утром и вечером, подъем в шесть пятнадцать. В столовой, если с тобой не заговорят, — помалкивать. Когда подаешь блюдо с овощами, подходить слева. Держаться подальше от Джонни Лейси: он и раньше приставал к служанкам, выглядит моложе своих лет, да вдобавок еще и хром. «Да, миссис Флинн», — только и повторяла первые несколько дней совершенно потерявшая голову Джозефина. Каминную решетку она чистила ваксой, медь начищала до блеска мелом, с веником не расставалась ни на минуту. Даже ее собственная комнатушка на чердаке с белым эмалированным тазом и кувшином казалась ей такой же необыкновенной, как и все остальное.
В первый же выходной Тим Пэдди повел Джозефину на мельницу, по поручению миссис Флинн, которая, по-видимому, считала, что по молодости лет он в отличие от Джонни Лейси обидеть девушку еще не способен. Вода падала на мельничное колесо, на виноградных лозах появились первые почки. Тим Пэдди показал ей часы с зеленым циферблатом на центральном фронтоне — спешат на одну минуту, изготовлены в 1801 году. Заглянули они и в зарешеченные окна конторы. Тим Пэдди показал ей табурет мистера Дерензи, письменный стол отца и его вращающийся стул. В Килни они возвращались самой длинной дорогой: сначала по шоссе, а потом, войдя в парк через высокие белые ворота, — по буковой аллее. Не доходя до крытой гравием подъездной аллеи, они свернули вправо, обогнули дом и вернулись с заднего крыльца. «В выходные мы перед домом не ходим, — пояснил Тим Пэдди, — зато в будни я прохожу под окнами, наверно, раз по сто в день». Джозефина понимающе кивнула головой. То же самое она чувствовала, когда в первый день мать водила ее по саду: в течение какой-нибудь четверти часа она была в Килни гостьей, а не служанкой, но знала, что больше ей этого чувства не испытать никогда. В то воскресенье она, миссис Флинн, О’Нилл и Тим Пэдди в шесть часов вечера все вместе пили на кухне чай, а потом Джозефина пошла наверх надевать фартук и чепчик.
Годы спустя, когда Джозефина рассказывала мне все это, мы попытались прикинуть, когда в Килни впервые приехал Майкл Коллинз[16], и решили, что было это, вероятно, ранним летом 1918 года, через несколько месяцев после того, как она сама у нас поселилась. Она вспоминала, как отец сказал ему в прихожей: «Для меня большая честь познакомиться с вами, мистер Коллинз». Эти слова ее озадачили: Майкл Коллинз был не похож на человека, с которым носятся такие, как мой отец, — а что он крупный революционер, Джозефина, естественно, понятия не имела. В тот раз Коллинз с отцом просидели в кабинете больше двух часов, а когда Джозефина принесла им теплой воды для виски, оба замолчали. Двое спутников Коллинза ждали его внизу, в автомобиле. «Джозефина, — сказал отец, — вынеси этим людям по бутылке портера».
16
Майкл Коллинз (1890–1922), ирландский революционер, один из лидеров партии шинфейнеров, требовавшей политической и экономической независимости Ирландии от Англии; в 1922 г. — премьер-министр Ирландского свободного государства; убит во время гражданской войны.