Страница 15 из 84
Слушала она рассеянно, иногда вымученно улыбалась. В ее комнате лежали нераспечатанные письма из Индии от моих английских деда с бабкой и из Килни от тети Фицюстас и тети Пэнси.
— Ответь теткам, — все с тем же рассеянным видом приказывала она мне. — Напиши, что ты здоров. И, пожалуйста, передай, что к приему гостей я еще не вполне готова.
Из дома она не выходила неделями, а если решалась выйти, то очень медленно спускалась по лестнице и шла в отель «Виктория», где проводила около часа.
— Какой сегодня холод, — говорила она, вернувшись. — Вот потеплеет, тогда опять погуляю немного.
Иногда я пытался рассказать Джозефине, как сюсюкает со мной мисс Халлиуэлл. Но передать атмосферу, царившую в классе, было не так-то просто, к тому же я стеснялся говорить, что мисс Халлиуэлл перебирает пальцами мои волосы и что она, если верить Элмеру Данну, в меня влюбилась. Нельзя сказать, чтобы Данн дразнил меня или надо мной издевался, — он просто говорил то, что думал.
— Не в этом дело, — пытался возражать я, когда однажды мы вместе с ним шли по набережной. — Просто она меня жалеет. Уж лучше б не жалела.
Но Элмер Данн рассмеялся и опять стал во всех подробностях рассказывать, как будет раздевать нашу учительницу.
— Пойми ты, она просто тебе сочувствует, только и всего, — сказала Джозефина, когда я, зайдя на кухню, вкратце изложил ей причину своего беспокойства. Я спорить не стал — главное ведь было выговориться, а рассуждать на эту тему мне вовсе не хотелось. Кухня была маленькой, но я любил ее уютное тепло и запах пасты «Брассо» — Джозефина чистила им медную посуду, которую мы захватили из Килни. Сделав уроки, я приходил к ней, и она рассказывала мне о своем детстве в Фермое; тогда же я услышал, какой странной показалась ей на первых порах жизнь в Килни — не менее странной, чем городская жизнь мне. Иногда в коридоре бренчал звонок, и тогда она уходила примерно на час к матери, а я, примостившись у горячей плиты, сидел в одиночестве либо заходил в сырую гостиную или столовую — и та, и другая комнаты, да и все помещения в доме казались какими-то ужасно тесными. Лестница была такой узкой, что разойтись на ней было невозможно, приходилось пережидать, пока пройдет идущий навстречу. На каждой площадке было длинное прямоугольное окно с узорчатыми красными и зелеными витражами. Такие же окна, только пошире, были и на двух площадках между этажами, узор витража повторялся по обеим сторонам от входной двери, а также на самой двери, сквозь которую в солнечную погоду пробивались разноцветные лучи — красновато-зеленые и зеленовато-красные. По стенам над лестницей висели несообразно огромные картины в золоченых рамах, которые удалось спасти из огня. Узкие гостиная и столовая были заставлены знакомой мебелью, казавшейся здесь какой-то массивной и нескладной, а на площадке перед комнатой матери громоздился высокий дубовый буфет, который когда-то стоял в детской и в котором сестры держали своих кукол. Я как-то открыл его и увидел, что на полках выстроились, как на параде, бутылки с фабричной маркой «Пэдди виски» поверх этикеток.
— Нет, Джозефина, — говорила мать, когда я как-то перед сном зашел в спальню пожелать ей спокойной ночи, — ты не должна из-за нас ломать себе жизнь.
— Но я хочу жить с вами, мэм.
— Скоро я приду в себя.
— Я все равно сейчас не вышла бы за него замуж. Жить в тех краях я не смогла бы.
— Может, выпьешь рюмочку?
— Нет, спасибо, миссис Квинтон.
Я сказал «спокойной ночи», но мать меня не слыхала. Она стала вспоминать, какие вечеринки устраивались в Килни до ее замужества, как украшали церковь к Празднику урожая и как отец, листая каталог Кэша, выбирал ей рождественские подарки: духи, лаванду, пудру или крем. «Будет, будет», — успокаивала ее Джозефина, чувствуя, что мать очень разволновалась — теперь она заговорила о сырой лужайке и прохладной, успокаивающей боль траве. «Я не хотела жить», — часто повторяла она.
Помню, какой у нее был вид, когда мы с Джозефиной вернулись из фермойской больницы. В длинном отцовском зеленом пальто она стояла в саду с тетей Фицюстас. Пальто это отец надевал очень редко, оно висело где-то в коридоре, за кухней. «Нет, в это нельзя поверить», — твердила тетя Фицюстас, и слезы катились ей на блузку и на шерстяной галстук.
— Спокойной ночи, — повторил я.
— А, это ты, Вилли. Я даже не заметила, как ты вошел. Да, да, тебе пора спать.
Теперь она уже не целовала меня перед сном, как в Килни. Я закрыл за собой дверь и поднялся вверх по лестнице. Мне часто вспоминалась эта сцена в саду: тетя Фицюстас рыдает, а рядом в длинном зеленом пальто стоит мать.
— Сегодня приезжает мистер Дерензи, — напомнила мне Джозефина однажды утром, и, когда я вернулся из школы, в гостиной горел камин, а мать оделась и спустилась вниз. Дверь в столовую была приоткрыта, и Джозефина бросилась ко мне со словами:
— Скорей, Вилли! Только пойди причешись.
Она сама меня причесала заранее приготовленной, лежавшей на раковине расческой, заставила помыть руки и смочила расческу под краном.
— Посмотри на меня, — сказала она, а затем погнала меня в столовую, где стол был завален бумагами и гроссбухами. Мать в черно-красном платье в полоску сидела у подноса с чайной посудой. Впервые с тех пор, как мы сюда переехали, в комнате пахло ее духами. Она слегка нарумянилась и забрала наверх волосы — как бывало, когда в Килни приезжали гости.
— Вилли лучше в этом разберется, чем я, — сказала она, улыбаясь и разливая чай.
Я пожал руку мистеру Дерензи, который за это время ничуть не изменился: тот же синий костюм, те же ручки и карандаши в нагрудном кармане. Его рыжие волосы, как и раньше, жили какой-то своей, независимой от него жизнью, а в руке, стиснувшей мою, костей было куда больше, чем мяса.
— А, Вилли. Рад тебя видеть.
— Я такая бестолковая, Вилли. Мистер Дерензи со мной замучился.
— Ну уж, ну уж, — запротестовал, усаживаясь на свое место, мистер Дерензи.
Мать предложила мне кусок бисквитного пирога с вареньем, а когда мистер Дерензи вновь заговорил о купле и продаже, я понял, что мое дело — только слушать. Все его выкладки казались пустой формальностью, но в какой-то момент мистер Дерензи сделал паузу и, обращаясь не столько к матери, сколько ко мне, объяснил, что он как управляющий обязан подробно отчитываться в делах. До этого я никогда не задумывался над тем, что происходит на мельнице, сейчас же вдруг понял, что теперь всем там распоряжается мистер Дерензи — уже не счетовод, а управляющий.
— Уголь — двенадцать фунтов стерлингов, — бубнил он. — Ремонт деревянных опор настила — три фунта четыре шиллинга; за мешки фирмы «Миддлтон и К0» — четырнадцать фунтов двенадцать шиллингов. — Он извлек из кармана жестяную коробочку, где когда-то хранились пастилки от кашля, а теперь — нюхательный табак. Я слушал его мелодичный голос, а сам думал, что сейчас это, должно быть, уже другая коробочка; будь она старой, слова «Средство Поттера» давно бы стерлись и их нельзя было бы рассмотреть на расстоянии. Странно, что Джеральдина и Дейрдре, которых так интересовало все связанное с мистером Дерензи, не разузнали, донимал ли его кашель и постоянно ли он пользовался «Средством Поттера».
— Фитили, — продолжал мистер Дерензи, — полкроны. Мне кажется, — вставил он извиняющимся тоном, — что половик у двери в контору свое отслужил. Мистер Клинтон, правда, не собирался заказывать новый, но половик совершенно истрепался, и совсем недавно об него споткнулся торговый агент из «Миддлтона». Я велел Джонни Лейси осмотреть половик, и оказалось, нитки в таком состоянии, что его уже не починишь. А если мы его не заменим…
— Так замените, мистер Дерензи, — перебила его мать, словно только что проснувшись. — Замените, и дело с концом.
— Благодарю вас, миссис Квинтон. Я, признаться, тоже очень сомневаюсь, чтобы этот половик можно было привести в порядок. Я просто не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, будто новый половик — моя блажь.