Страница 4 из 6
Второго января, пролежав весь день с учебником на лице, я пришёл к неоспоримому выводу о том, что о Кате мне думается гораздо легче и приятнее, чем о математике. Любая формула, вызванная из глубин памяти, тут же приобретала милые женские очертания. В результате вечер закончился тем же, чем и накануне.
И только третьего числа я, наконец, заставил себя открыть конспект и прочитать целую страницу, прежде чем в моей руке оказался стакан с опущенной в него соломинкой. Замысел автора состоял в том, чтобы разбавленный водопроводной водой ликёр оказал тонизирующее воздействие на организм и активизировал мозг. В принципе, так оно и произошло, но только ближе к полуночи, когда перешли на молдавский коньяк.
В день экзамена, четвёртого января, эйфория отошла немного на второй план, но времени, чтобы воспользоваться предоставленной передышкой, больше не осталось.
Встретив мой честный комсомольский взгляд, «математик» прямо-таки взорвался улыбкой.
- А! – закричал он. – Это тот, который за колонной сидел!
Вытянул я билет, сел на место, изучил задание. Вопросы, вроде бы, пустяковые. По крайней мере, ответ мне на них известен. Но ведь не даром же про «математика» сочиняют все эти страшные истории: будто бы он листок с подготовленным материалом откладывает в сторону и начинает разные интересные вопросы задавать. Про всё на свете, и ничего о том, к чему ты готовился.
Набросал я вкратце конспект своего сольного выступления и поднял руку в знак готовности. Прибор включил и прямиком к столу.
- Разрешите?
Он мне благосклонно, по-иезуитски кивнул головой. Я сел. Пересказал словами, что на листке написано. Не бодро так, с опаской, но и не мямля. И при этом в глаза ему смотрю — гипнотизирую. Он тоже на меня смотрит. Что-то в мозгу его учёном шевелится, и глаза по-звериному блестят.
Посидел он так с минуту или больше, отложил мою писанину в сторону, взял зачётку и что-то в ней начеркал.
- Счастливо! - Это он мне на прощание.
Вышел я из класса на ватных ногах и даже дверь за собой не закрыл. Любопытный, насмерть перепуганный народ тут же обступил меня со всех сторон и учинил допрос.
- Ну? Сдал?
А что я им отвечу, когда сам не вполне уверен?
Выцарапали они зачётку у меня из негнущихся пальцев, и пошла она гулять по рукам. И только когда книжица вернулась ко мне в раскрытом виде, пройдя круг почёта, я окончательно поверил — чудо свершилось! Самое настоящее «отлично» красовалось рядом со строкой «математика».
- Ну, ты даёшь! – похвалил меня ничего не подозревающий Валька.
- Терпенье и труд! – продекламировал я, поучительно подняв к потолку указательный палец.
А Катя уже ждала меня в условленном месте.
Мы не торопились бросаться друг к другу в объятья. Только лёгкий кивок головы, только едва ощутимое прикосновение. Нужно сначала восстановить те чувства, которые связали нас, убедиться, что всё это не приснилось нам в новогоднюю ночь.
Прибор тоже на всякий случай я держал наготове.
- Сдала?
- Сдала. На отлично. А ты?
- Я тоже. В кино сходим?
- Давай. А в какое?
- Мне всё равно.
- Тогда и мне всё равно.
Такое наплевательское отношение к содержанию оказалось как нельзя кстати. Мы попали на премьеру какой-то научно фантастической галиматьи: человекоподобные роботы с квадратными челюстями, лунные пейзажи, пафосные диалоги о судьбе человечества. Кроме нас, в огромном зале находилось ещё человек десять. Парами. И все они целовались. Преодолев первое смущение, мы последовали их примеру, так что фильм закончился очень быстро.
Потом мы отстояли очередь в кафе за мороженым, где удивили официантку тем, что растаявшие в вазочках сливки оставили нетронутыми. А потом опять гуляли по городу, то и дело останавливаясь, чтобы снова и снова почувствовать на губах вкус пленившей нас любви.
***
Сессия пролетела незаметно. В перерывах между экзаменами мы продолжали встречаться с Катей, которая познакомила меня с новыми видами искусства: театром и живописью. К первому я в целом отнёсся положительно, хотя меня и смущали рваные декорации на заднем плане, а вот второй послужил причиной нашей единственной размолвки, когда я дал рецензию на картину какого-то всемирно признанного гения.
- Неужели ты не чувствуешь той энергии, которая исходит от полотна? - удивилась любимая, не найдя на моём лице ни тени благоговения. - Не видишь страданий, запечатлённых в каждой морщинке изображенного на нем старика?
Чтобы сохранить наш неокрепший союз, пришлось проторчать возле шедевра достаточно продолжительное время, всматриваясь в трещины на холсте и симулируя зарождающееся понимание прекрасного. Поверила она или нет, но только после этого наметившаяся, было, тучка бесследно исчезла.
Все экзамены я сдал на пятаки, и надо ли говорить, почему. Чтобы совсем не готовиться — этого, конечно, не было, но я позволял себе несколько больше вольностей, чем обычно. Теперь мне светила повышенная стипендия — очень своевременный подарок от государства, учитывая мои возросшие расходы.
Вальке я решил ничего пока не говорить. На всякий случай. А то вдруг авторские чувства его на какой-нибудь неправильный поступок подвигнут. В конце концов, батарейки я ему новые поставлю по окончании пользования — можно не сомневаться.
А последний экзамен закончился ещё одним приятным сюрпризом.
- Придёшь к нам в гости? - спросила Катя.
- К вам? - переспросил я, имея в виду множественное число.
- Ну да, - уловила она мои сомнения. - Папа хочет с тобой познакомиться.
- А мама? - неизвестно зачем уточнил я.
- Ну, и мама тоже. Просто это была его инициатива.
- Ты им рассказала про нас?
- Вообще-то уже давно. У меня от них секретов нет.
«Так», - подумал я, стараясь припомнить, все ли мои поступки совершались с подобающим целомудрием и нравственностью.
- А когда?
- Сегодня. Если ты не занят.
- Конечно, нет, - решил я, с ходу отменив запланированный на вечер сабантуй по поводу «половины инженера».
* «Половина инженера» — народный студенческий праздник, происходивший на экваторе учёбы, то есть ровно два с половиной года от начала.
- Тогда приходи к шести.
Сломя голову, я помчался в общагу гладить брюки и стирать носки. Это занятие очень удачно отвлекло меня от параноидальных мыслей и ненужного предстартового мандража. Собутыльникам я наврал, что поехал проведать больную тётю и вернусь как раз к середине торжества. По пути я сделал небольшой крюк, чтобы заскочить на центральный рынок.
Когда я позвонил в дверь, в руках у меня находились два предусмотрительных букета, а из-за небрежно наброшенного шарфа выглядывала белоснежная рубашка. Катя удовлетворенно кивнула, довольная моим внешним видом, и я смело шагнул в будущее.
Светская беседа, проходившая с моим полноправным участием, сопровождалась деликатным бряцаньем вилок и элегантным поскрипыванием ножей. Не хватало только снующих с блюдами лакеев, отмененных Советской Властью за ненадобностью. Их роль выполняла мама, избравшая своей специальностью уход за семьёй и домом. А папа, оказавшийся при более подробном знакомстве профессором, ничуть своим званием не кичился и сам подливал мне коньячка, который я благоразумно старался растягивать на два-три приёма.
Ощущение нереальности и прямо-таки сказочности происходившего не покидало меня ни на секунду. Мои родители тоже ничего: папа — хоть и обычный строитель, но прораб, а мама — учительница. Однако я с трудом представлял их себе в подобной компании. Впрочем, не будем торопить события. Сейчас главное — сконцентрироваться на том, чтобы внушить к себе уважение.
Давай, приборчик, работай!
Вот профессор дружески похлопал меня по плечу, вот мама улыбнулась, совсем как-то просто, словно родному.
Принесли чай. К нему — роскошный торт, конфеты диковинные. Я их не очень, все эти сладости, но сам факт изобилия действует на аппетит благотворно. Съел пару конфет и кусочек торта. Всё. На сегодня еды достаточно. А завтра, глядишь, и снова пригласят.