Страница 100 из 142
Павел кашлянул в темноте, слушал.
— Ну вот, — сказал начальник. — Значит, с боевым крещением поздравляю! Завтра, то бишь в понедельник, заходи прямо с утра. Это тебе будет самая настоящая проверка. Как говорят: с места — в карьер!
— Трудное будет дело?
— Алгебра с тремя неизвестными, брат!
Вот снова! Ничего не поймешь у людей! Резников вроде бы смущается за наследство, которое передал Павлу, Стокопытов о какой-то алгебре толкует. А кто же эту алгебру создавал? Кто и кому приказывал, кто резолюции красным карандашом писал? Сверху командовали? Но ведь и там люди. Куда смотрели?
Теперь смущается Стокопытов на крутых поворотах, скрадывает бас до невнятного бормотания. А Павлу что? Он еще пока не начальник, слава богу! Да и Пыжов еще у него резерве, научит в случае чего…
О пересмотре норм он как-то сразу же постарался забыть, потому что часом позже спешил с Надей на заграничный фильм «Любовь и слезы».
Смотреть на экране было, по правде говоря, нечего (там здоровенный усатый дядька нахально обманывал накрашенную дурочку), зато было темно — Павел довольствовался темнотой, чтобы мять Надины пальцы и даже целовать украдкой, — тогда Надя пугливо отталкивала его и оглядывалась, хотя они предусмотрительно устроились в заднем ряду.
— Смотри, смотри же! — яростно шептала Надя и теребила за руку.
А на что там смотреть?
Удивительное дело, там, в кино, снимают не актрис; а манекенщиц — из фильма в фильм они представляют самих себя и свои личные треволнения, смотреть такой фильм — все равно что в чужую квартиру через замочную скважину подглядывать.
У очередной звезды — он не запомнил фамилии — было мучнистое, запудренное, приторно-сладкое лицо, на котором чернели открытые круглые ноздри — сама страсть. По щекам катились ядреные глицериновые слезы. Кинозвезда мчалась вьющейся походкой, кокетливо и театрально отставив локотки, демонстрируя достоинства своей фигуры и туалетов. Неожиданно принималась менять чулки, оголяя несравненные бедра. Все было придумано по дешевому стандарту, и все это он терпел, потому что это нравилось Наде — она переживала.
Все заканчивалось, впрочем, благополучно. Усатый совратитель в конце концов мучился совестью, увидя свое прекрасное дитя в кружевах, и это возвращало его в лоно семьи, а стало быть, и к обманутой кинозвезде. Идея была в общем неплохая. Дескать, не тушуйтесь, девки! Лезьте на шею с первого взгляда, авось выгорит! Тем более что у него какое-то наследство. Квартира, опять же не квартира, а дворец со львами у подъезда, и разная бронза, и мебель старинно-модерновая, и рояль. Буфет с пианино… Вот черт, о чем это он?
Что-то такое мелькнуло в голове, что-то такое вроде бы жизненное. Но кинозвезда опять начала играть дистрофичными бедрами, опять пошло все выдуманное.
Надя отняла вспотевшую руку, вспыхнул свет.
— Сила! — сказал кто-то впереди. — Во живут!
— Заграница! — присвистнул другой.
— Чепуха, — сказал Павел. — Чего они нам показывают, а?
— Но ты же сам хвалил «Рим в одиннадцать часов», — недовольно сказала Надя.
— Вот за один Рим нам и всучивают по дюжине Монаков!
— Господи, каких еще Монаков?
— Не знаешь? Государство такое — все целиком на туфте держится!
— Ужас! Язык-то, язык у тебя! Нехорошо, ты следи…
Надя, как видно, не теряла надежды перевоспитать Павла — иначе зачем бы ей мучиться с ним?
На танцах он сделал новое открытие. В толпе было довольно-таки много парней с модными прическами. Вид у них какой-то вызывающий — действительно, как сказал Меченый, протестуют против чего-то.
А одна девчонка явилась в модном пальто с чудным воротником под Марию-Антуанетту. Круглая голова с несмышлеными глазами лежала в элегантной тарелке. На взбитых кудряшках торчал красный якобинский колпак с кисточкой.
Павел даже рот открыл, до чего было ново и необычно.
— Хороший ансамбль, правда! — тихо сказала Надя.
— Тут требуется гильотина, — усмехнулся Павел.
— Куда?
— Промежду. Воротник-то королевский, а колпак красный.
— Ты ничего не смыслишь в туалете, — пожала плечами Надя. — Люди просто ищут красивое.
— Да на черта ей королевский воротник? Грязь собирать? Рядятся, черти, как на маскараде, а ты, как дурак, гляди. Поневоле себя в олухи зачислишь!
Один из тех, знакомых по школе, подлетел на носочках, вежливо поклонился Наде и чуть-чуть в сторону Павла:
— Разрешите?
— Кто же тебе разрешит, чудило? — удивился Павел. И плотнее захватил Надин локоток. — Прямо из-под рук хватают, гады, не дают осмотреться!
Парнишка презрительно пожал плечами. Его вовсе не огорчила эта маленькая неудача: он уже несся по кругу с другой девчонкой, налезая на нее грудью.
А Надя покраснела.
— Это просто невежливо, — тихо заметила она, снисходительно положив руку на его сильное плечо. — Пошли?
Взгляд исподлобья, обиженный и ласковый. Многое в Павле не нравится Наде, но что-то и притягивает. За что можно прощать всякие мелочи, вроде напускной грубости.
Он ведет ее через такт, не пытаясь даже угнаться за судорогой рио-риты. В конце концов он перестает даже улавливать музыку, потому что на плече доверчиво и тепло покоится маленькая ладонь, а своею правой рукой он ощущает свободное и ритмичное движение ее тела. Он весь ушел в это ощущение и как будто со стороны видит Надю — в модной, широкой, на одну пуговицу кофте и узенькой — не шагнуть — юбочке цвета перламутровой ящерицы, едва прикрывающей колени. И ниже — очень стройные, бросающиеся в глаза ноги. Получше, пожалуй, чем у кинозвезды!
— Ты грубиян. Этот мальчик всегда со мной танцевал, пока я не ездила на твою трассу.
Попробуй тут разобраться в интонациях! Вроде бы и укоряет и губы надувает, а заодно и ласкает игриво.
— Ты все о нем? А уступать тебя каждому моднику — это вежливость? Я вот в следующий раз сам пройдусь с ним под фокс и растолкую, что нужно. Он кто?
Музыка угасает, Надя идет вдоль ряда стульев, обмахиваясь платочком — жарко.
— Это Валерка Святкин, — озорно улыбается Надя. — Можешь не беспокоиться: он на целый год моложе меня.
Валерик, значит, до нее не дорос, но — пробовал липнуть. Бацилла. Но почему так знакома фамилия?
Святкин… Кто такой? Да ну к черту! На Павла за последние дни обрушились десятки новых имен, сотня новых лиц, разве упомнишь?
— Знаешь что, пошли, а?
Надя подчинилась, пошла впереди, чуть поигрывая бедрами. И он не осудил ее, потому что знал: все парни завистливо смотрели вслед.
Во все небо пылала огромная луна, холодная и недосягаемая. Просторно, свежо и чисто в безоблачном небе — не надышаться. И рядом Надя. Какой чудак выдумал эти танцы? Муторную толкотню в пыльном зале?
Через улицу острым крылом лежала тень, синяя и глубокая. Они вошли в нее с головой, так что луна скрылась за коньком сарая, а совсем близко в черные прутья палисадника светили окна Надиного дома. Они стояли так тесно, что проходящие по улице за три шага принимали их за одну рослую фигуру. Просто замер, видать подвыпивший, грузный, директорского склада человек, склонил голову — прикуривает, что ли?
При большей заинтересованности, впрочем, можно было разобрать затаенный, воркующий смех девушки и бубнящую, нестройную речь парня. Непонятно только, зачем он оправдывается? Ведь она крепко обнимает его за шею, и он слышит даже ее дыхание.
— Ох, не выйдет из тебя инженера, ей-богу, не выйдет, дорогой мой тракторист! — Смех игривый и укоряющий.
Надя не без усилия отстранилась:
— Хватит. Губы больно!
Павел запахнул нахолодавшие полы «москвички».
— И все? — с огорчением спросил он. Расставаться не было сил.
— Знаешь что? Пойдем к нам чай пить? — вдруг предложила Надя. — Отец еще не ложился, ждет, как всегда, свою доченьку-умницу. Пойдем?
Павел вздернул рукав, посмотрел на часы. Было еще не так поздно: четверть одиннадцатого.
— Мамы нет, она в Мисхоре, лечится. Папка ничего не скажет, даже доволен будет. Он вообще говорит, что ты «порядочный». Пойдем?