Страница 61 из 105
Зайцев слушал Марийку с насмешливым лицом.
— Это все пропаганда, старушенция, чего ты выдумала? Пусть режиссер обо всем этом думает, у него работа такая. А я — артист, исполнитель его воли. И все. Понимаешь — все!
— Но воля может быть злой, Саня! Бесовской!
— Ну ты даешь! — Зайцев даже сплюнул. — Михаил Анатольевич, милейший человек, и… бес?! Ха-ха-ха! Говори да не заговаривайся, Марийка. А то вылетишь из театра, как пробка из шампанского. Сколько нас таких, как ты и я, Михаил Анатольевич на ноги поставил, вспомни! Четверо из ТЮЗа в драму ушли, трое свой, Камерный, театр открыли, двое — в Москве, в столичных театрах, Гриша Борев в трех фильмах уже снялся, да в каких! Нам с тобой мечтать да мечтать. Но главное — работать, жить пока тихой сапой, слушаться старших. И не лезть, куда тебя не просят. Да я лично сколько от Михаила Анатольевича взял! Хоть завтра на Таганке смогу работать или даже в Лейкоме! Я это чувствую, поняла? Какие он перед нами горизонты раздвигает, почему ты об этом не подумала?
— Да, особенно в нашей сцене, в шалаше, — съязвила Марийка. — Горизонты — дальше некуда. Осталось только мне не сопротивляться, и все будет о’кей. А потом еще и зрителей, желающих, пригласить в шалашик. Для полноты ощущений и полного слияния искусства с жизнью. Авангард! Куда там! Такого, по-моему, и на Западе еще нет. Мы будем первопроходцами.
— О! Это идея! — Саня засмеялся, поднял палец вверх. — Надо будет Михаилу Анатольевичу сказать.
Марийка повернулась к нему всем телом.
— Послушай, Саня, как ты считаешь: ты — нормальный человек? Или ты и сам не заметил, как стал этим… «зомби»? А? Что ты защищаешь? Кого?
Зайцев обмяк в кресле, отбивался слабо, нехотя.
— Да никого я не защищаю, Марийка, если по правде. С чего мне кого-то защищать? Я и сам, конечно, кое-что не приемлю… Но ты налетела, застращала: в суд подам! В милицию пойду!.. Станешь защищаться. Может, хватит, а? Живи проще, старушенция. Пошли лучше на кухню кофе пить. Расслабься, остынь. У меня и выпить есть. Давай по рюмашке?
Губы Марийки дрогнули в растерянной и жалкой улыбке:
— Советуешь, как в том анекдоте: если вас насилуют, то расслабьтесь и получите удовольствие…
Саня потянулся к Марийке, снова попытался ее обнять.
— Ну, ты буквально все воспринимаешь, с тобой трудно говорить. Я не знал тебя такой. Чего ты все усложняешь, зачем грозишь? Зачем? Время такое, надо понимать и приспосабливаться. Искусство ищет новые пути, вот и все. Мы — на переломе.
— Да какое это искусство, публичный секс?! Или около того. Мы с тобой в школьниках, подростках должны воспитывать высокие чувства, красоту, а не пороки! И ты это понимаешь, нас этому учили. Человеческая культура должна развиваться ввысь, а мы с тобой падаем в пропасть — театр, город, Россия! Все!
Зайцев помялся.
— На бунт, что ли, зовешь, Полозова? Тогда не по адресу обратилась. Я в революционеры не гожусь. Кишка тонка. Смелости не хватает. А вдруг на дыбу поведут?
Марийка порывисто схватила его за руку.
— Саня, давай откажемся от такой трактовки ролей?! У Бунина ведь не так написано. Почитай повесть повнимательнее. Там — эротика, да, но всё в меру, всё достойно, как у нормальных людей, не испорченных. И Аленка с Митей нормальные. А мы с тобой кого изображаем? Развратников!.. Давай с ребятами поговорим, с Яной и Катей, с Володей Пилипенко, Светой Денисовой… со всей труппой. Соберемся завтра на репетиции и поговорим. Я начну разговор, не бойся. Вы только поддержите меня, не молчите. Нельзя молчать! Скажем Захарьяну, что не хотим такой режиссуры, не принимаем, не хотим растлевать детей!
Зайцев тяжело вздохнул, встал, потянул за руку и Марийку.
— Пошли кофе пить, старушка. Успокойся, прошу тебя. Все станет на свои места. Не воспринимай так близко к сердцу. Это была премьера, первый блин комом. Сделаем мы с тобой сцену в шалаше помягче, поцеломудренней, как тебе хочется, да и все дела. Поиграемся, нацелуемся… м-м! Дай я тебя сейчас поцелую? Ну, чего ты? Все обижаешься? Ну на — врежь мне по физиономии, если не можешь простить! Врежь, я тебе разрешаю! Тебе легче станет, я знаю.
Марийка вырвала у него руку. Он что, не понимает, о чем она говорит? Или дурачком прикидывается?
А Зайцев будто и не замечал ее хмурого лица, вился около нее вьюном, скоморошничал:
— Так получилось, поверь. Голову из-за тебя потерял. Ты же такая красивая, Марийка. Как магнит тянешь к себе. Я бы женился на тебе, если бы ты согласилась, попроще бы себя вела. А то отгородилась от всех, сама себя на пьедестал возвела… Останься, а? Кофе попьем, у меня и бренди есть. Предки только к шести являются, а у нас сегодня выходной, ты же знаешь.
Марийка хлопнула дверью и ушла, а Зайцев постоял в прихожей, послушал, как пулеметом стучат ее каблуки по каменным ступеням лестницы. Потом вернулся в комнату, выдвинул ящик стола, где туго обернутая в полиэтилен лежала пачка денег — целый миллион рублей! Усмехнулся:
— Может, ты и права, старушенция. Мораль и все такое прочее. Но бабки — сильнее. Они кого хочешь в бараний рог согнут. Все люди перед ними слабаки, из любого идиота сделают, любого на колени поставят… Умный человек сказал! А насчет «зомби»… Да хрен с ним. Зомби так зомби, зато богатый! Теперь мне сам черт не брат!
И засмеялся, счастливый.
Через два дня в ТЮЗе снова шла «Тайная любовь молодого барина». Зал в этот раз заполнили школьники. Нервничающая, не находящая себе места Марийка через щель в занавесе с ужасом и холодом в груди смотрела на детей: через десять-пятнадцать минут начнется действо: сначала выйдут на сцену Катя с Саней-Митей, потом на сцене появится шалаш…
Марийка повернулась, пошла в глубь сцены, где у электрощита с голым рубильником (на нем висела предупредительная табличка: «ВНИМАНИЕ! ОСТОРОЖНО: РЕМОНТ!» Да еще и картинка — череп с костями.) стоял Захарьян и мирно беседовал с Анной Никитичной. Та взахлеб рассказывала ему, что билеты на «Тайную любовь…» проданы на два месяца вперед, что слух о новой смелой работе тюзовцев облетел весь город. Ей, главному администратору, звонят с заводов и учреждений, а особенно досаждают школы и студенческие коллективы. Разве это не успех, Михаил Анатольевич?
— Конечно, конечно, — расслабленно и снисходительно улыбался Захарьян. — Пусть звонят, спрашивают, приходят в театр. Вы это дело все же не пускайте на самотек, интерес к спектаклю надо поддерживать. И сами проявляйте инициативу… А критики обещали похвалить: из молодежной газеты уже звонили, из «Вечерки» уточняли фамилии исполнителей, наш общий друг Антон Михайлович что-то пишет. Вот-вот выйдет броская афиша к спектаклю, она несколько опоздала к премьере, но не беда. Там Аленка наша во всей красе. А вот и она, легка на помине! — Лицо актрисы сразу же насторожило Михаила Анатольевича. — Ты что, Полозова, заболела?
— Я не буду раздеваться, Михаил Анатольевич! — решительно заявила Марийка. — Вы только посмотрите, кто в зале! Дети!
— Какие же это дети? — Захарьян строго нахмурил брови. — Седьмые классы, как мне сказали. Ну, часть шестых… Да что с того? Уверяю тебя, они уже видели кое-что и похлеще.
— Ребята рослые, с меня, девицы все размалеванные, — вмешалась в разговор и Анна Никитична. — Вечно ты, Мария, что-то выдумываешь! Они в самом деле видели уже кое-что покруче твоей задницы.
— Я не с вами разговариваю, Анна Никитична! — Марийка повысила голос, и Захарьян сделал администраторше знак рукой — уйдите, у нас творческий разговор.
Та подчинилась, выразительно при этом глянув на актрису — подумаешь, цаца!
А Захарьян, что называется, завелся с полоборота. Таким гневным, злым, Марийка, пожалуй, не видела его никогда.
— Что значит «не буду раздеваться»? — почти заорал он. — Кто здесь режиссер? Ты или я? И почему ты мне говоришь это сегодня?
— Да, я актриса и…
— Вот поэтому ты и должна выполнять то, что тебе говорят, что уже согласовано и отработано на репетициях. Ты, может быть, и Бунина перепишешь, а? Аленка, например, вошла в шалаш, поцеловала Митю, рассказала ему деревенские новости, взяла деньги и ушла. Так? Или вообще в шалаш не заходила…