Страница 5 из 14
Гена, казалось, тоже всё понимал. На том стихийно образовавшемся дне рождения что-то случилось в моей голове, и я сел рядом с ним, с парнем из старших классов. После, мы нередко гуляли, даже ходили пару раз в кино. На втором таком походе Генка дотронулся до моей руки, передавая мне стакан с попкорном и... до конца сеанса уже не отпустил мою ладонь. Мелькали кадры, кто-то что-то говорил, кричал, я помню, звучали выстрелы... Моя ладонь вспотела, но я боялся даже двинуть пальцем – закостенел. С того дня я решился, хотя Генка и не просил ни о чём. Мы даже не знали друг о друге самого главное – зачем мы встречаемся. Что это дружба или больше?
Почти месяц я решался: всё что-то искал в его глазах, высматривал. Я не знал, что ищу, но знал, что это должно быть сильнее, того синего маркера, что я давно не брал в руки. В то время, брат, как-то зайдя в мою комнату, остановился около кровати, намереваясь мне что-то сказать, поднял глаза на календарь и завис. Наверное, он думал, что что-то напутал с числами?
Он никогда меня не спрашивал, а я и не объяснял ничего: про календари, синие крестики. Думаю, что Павел, перед своим вторым отъездом, мог сказать Максиму про моё признание. Но смысл зачёркивания чисел... Сомневаюсь, что он знал, зачем всё это.
Максим тогда испугался, поняв, что я перестал делать отметки в календаре. Именно. Я увидел в его глазах страх. А потом жалость. Жалость? Не знаю, о чём я думал, но как сопливая малолетка налетел на него с кулаками, что-то крича про свою комнату, про частную собственность. Максим безропотно позволил мне себя вытолкать... Я закрылся и долго плакал злыми, кислотными слезами. Маркер давно валялся в ящике. Я даже успел забросать его школьным хламом.
Глава 6
Санька
Потом, через несколько дней, с отчаяния (Максим разговаривал в тот день с Павлом), я вызвонил Генку и напросился к нему в гости. Я решился, толком не понимал на что, но решился.
Он встретил меня у двери, молча кивнул на моё приветствие. Под его вопрошающим взглядом я зашёл в квартиру и снял кроссовки. Разогнулся и посмотрел на него. Это был ответ? Голова была пустой – я ничего не соображал.
И он сразу взял меня за руку, это был второй раз после того случая в кино, потянул за собой. Второй рукой я сжимал в кармане свой баллончик.
Я слышал голоса его родителей – ужин под телевизор на кухне. Мы зашли в какую-то комнату, наверное, в его. Я был на взводе – ничего толком не видел: окно, шкаф, кровать, комп. Обычная комната. Непримечательная – серая.
Мы стояли друг напротив друга. Что-то там выкрикивали колонки... Откуда-то сбоку лился оранжевый свет... Генка молчал, может, ждал, что я начну что-то говорить. Но никакие слова не лезли мне в голову. Я тяжело дышал, будто взбежал без лифта на последний этаж небоскрёба. И сколько мы ещё будем так стоять? Делаю шаг вперёд. Генка отмер, и притянул меня к себе, уцепившись второй рукой за край толстовки. Мы опять замерли.
Стоя к нему вплотную я ясно видел, что глаза у него темные. Странно... Не такие. Я думал... Генка склонился и прижался к моему лбу. Мы какое-то время стояли и смотрели друг другу в глаза. Не знаю как он, но я всё что-то пытался высмотреть, найти в его лице, в нём...
На кухне чем-то грохнули. Раздался смех. Я от неожиданности отпрянул. Забыл, зачем пришёл. Нужно было целоваться. Да! Точно. Я отмер и потянулся губами вперёд, к его губам. Генка двинулся навстречу... Это были самые длинные сантиметры в моей жизни. Время тянулось и тянулось.
Видимо, перед моим приходом Генка ел на кухне вместе с родителями. Я почувствовал запах какой-то еды. Что он ел? А я вот не поужинал...
Генка осторожно коснулся моих губ, потом отстранился, посмотрел на меня и аккуратно поцеловал в подбородок. Потом скользнул губами на щёку, потом спустился и легко поцеловал меня в уголок губ, сначала в один, потом в другой. Опять отстранился и, глядя в глаза, снова упёрся своим лбом в мой. Получалось слишком сложно. Почему просто не целоваться? Зачем всё это?
Я решил поцеловать его сам. Попробовать. Может он поэтому и стоит – ждёт моей инициативы? Я обнял его за шею руками (долго решался отпустить баллончик) и слишком быстро ткнулся в его губы. Опять не так. Я стал отстраняться, чтобы попытаться ещё раз, но Генка не дал и будто подхватил мои губы своими. Он сделал это так быстро, будто ловил меня. Зачем? Ведь не убегаю. Я решил. Аккуратно вдыхая через нос и позволяя Генке забраться в мой рот языком я продолжал свои поиски, тем более, что Генка тоже не закрыл глаза. Он же похож, должен быть похож на Павла. Должен... а глаза у него действительно темнее, чем... почти карие. Как же так?
Генка всё целовал меня, нежно проводя своим языком по моему, гладил нёбо...
Это мой первый поцелуй. Почти...
Я тогда его выпросил у него, вымолил, выплакал. Хватал его за рубашку, за руки, задыхался. Клялся Павлу страшными детским клятвами – никто, никто не узнает. Никогда. И он сдался. Наклонился ко мне, приблизился к губам и едва-едва, лёгкими касаниями прошёлся по моим губам своими, сначала в одну сторону, потом в другую. Я близко-близко видел его глаза – два тёплых гречишных озера. Они обволакивали меня. Я захлёбывался в сладких волнах, они проникали в нос, в горло... было мало. Тягучая сладость уже в груди, в животе. Я весь пропитался его вкусом, запахом. Я тонул.
Потом всего стало слишком много для меня, и я закрыл глаза.
Я сидел и сидел, впитывая эти прикосновения, его запах, его дыхание, птичий гомон за окном, прохладный сквознячок, пробежавшийся по моим ногам... Когда я остался один в комнате, даже не успел понять. Опомнившись, словно вынырнув, с ужасом понял, что так и не поцеловал Павла. Я мог только сидеть. Но я же хотел... я ведь просил... Какой же я дурак, забыл, что МНЕ надо было целовать его! Мы же договорились с ним! Я рыдал, молотил свою подушку кулаками. Казалось, что большего горя не будет в моей жизни – Я ЗАБЫЛ поцеловать Павла! Больше он не согласится никогда!
Тогда я не знал, что он приходил прощаться, чтобы уехать снова. Хорошо, что не знал, я бы не смог отпустить его. Как? Не знаю. Просто не смог бы...
Потом, когда узнал, что он уехал, поселился на неделю в своей кровати... Конец? Всё?
И вот сейчас мы целовались с Генкой непонятно медленно и торжественно. Это – в первый раз. Потому что я сам себе запретил помнить, запретил знать, что он был, тот выпрошенный поцелуй с мёдом. Что-то дёрнулось и натянулось в животе...
Нет, это явно были пельмени. У них на ужин сегодня пельмени.
Поцелуй длился вечность, такую долгую вечность, что мне пришлось вырваться, чтобы глотнуть воздуха. Но его не было. Я попробовал ещё, но также не нашёл ничего подходящего вокруг. Забыл про баллончик. Я просто перестал дышать. Смысл, если ничего не выходит? Даже успел подумать, что мне почему-то не страшно: только хрип и онемелые губы. Зато стало страшно Генке, он отстранился, схватил меня за плечи и встряхнул. Кажется, я не мог стоять. Он тоже догадался и опустил меня в какое-то кресло. Метнулся куда-то из комнаты. А я сделал вдох. Вот так, взял и вдохнул. Получилось само собой. Это потом был захлёбывающийся кашель, судорожно открытый рот с перекошенными, наверняка синими губами, мокрое от непроизвольных слёз лицо.
Через час, глядя во всё ещё немного испуганные, но понимающе покорные глаза Генки, когда он довёл меня до дома, я уже всё знал. И он всё знал.
- Спасибо – прошелестел я. Голос до конца пока не восстановился.
Генка кивнул, скривил губы в подобии улыбки и ушёл.
Я медленно поднимался по лестнице. Когда я дошёл до второго этажа – пошёл чуть быстрее. На третьем ещё ускорился. А к пятому пытался перескакивать через ступеньку. Получалось плохо – дыхалка мешала.
Когда я влетел в комнату, то застал там своего брата, он стоял около окна ко мне спиной. Створка рамы, открытая настежь, некрасиво собрала штору. Максим стоял, запрокинув голову, ловя лицом ветерок с улицы. Когда я открыл дверь, огромная складка дёрнулась от сквозняка, обозначая моё присутствие. Максим повернулся ко мне. Он улыбался, ждал. Стало горько: от его взгляда, от моего провального с самого начала выбора (заменил, видите ли!), от всего сегодняшнего дня. Я правой рукой по привычке нащупал баллончик в кармане – он мне так и не понадобился сегодня. Мне было достаточно получить свободу, свободу от чужих, случайных людей. От других глаз... Генка понял или просто отступил?