Страница 4 из 14
Услышит ли тебя тот, кого любишь, поверит ли? Почувствует ли в ответ то же... Полюбит?
Есть ли она вообще, такая детская любовь?
А уж если речь идёт о чувствах к взрослому мужчине... Неужели кто-то согласится с этим?
Санька как мог, по-детски, ответил себе на эти вопросы. Но сейчас, когда приближался момент встречи... Он больше всего на свете боялся не неизвестного пока соперника, а другого, о чём даже не позволял себе думать. Вдруг, он не нужен Павлу? Павел просто забыл о нём. Нет, ну, конечно: Санька – младший брат его друга, мелкий пацан, с которым он совсем недолго общался когда-то. И это всё. Павел будет с ним вежлив, как можно быть вежливым с участником незначительного и очень далёкого жизненного эпизода, затёршегося, мутно воссоздаваемого памятью. Такого далёкого, что разум, услужливо проводивший очередную аудиторскую проверку лишнего мусора в голове, просто-напросто уже выкинул его, Саньку, без сожаления. "Кто я ему? Помнит ли он меня? Хоть немного... А если нет? Зачем я ему тогда? Тогда зачем это всё?" Вопросов за шесть лет у Саньки накопилось ой как много. Не на все были ответы.
Он не знал, да и не думал никогда о том, почему уехал Павел в первый раз – слишком уж был мал тогда. Само расставание в парке почти стёрлось, изгладилось. Второй отъезд... скорей уж побег; то ли Санька вырос и поумнел, то ли почувствовал что-то, но его причина была ему ясна – испугался. Павел испугался.
Иной раз, когда совсем становилось невмоготу, Санька ковырял свои чувства, как пытливые дети ковыряют почти зажившую болячку – потечёт кровь? Текла. Незаметная другим, ненавидимая Санькой... тогда, когда становилось уж совсем невыносимо. "Уехал в свою Америку и там смеётся надо мной: рассказывает всем о влюблённой в него малолетке. Если бы мне рассказали такое, то неизвестно как долго бы я сам корчился от смеха. А может он вообще забыл обо мне?"
Там, в другой жизни, где никогда не было Павла, Санька и сам бы не поверил, что для шестилетнего пацана, неожиданно весь мир будет заключаться в одном человеке, в мерном живом тепле бьющегося сердца под щекой. Влюбиться во взрослого парня? Так же не бывает!
Но у человека нет другой, запасной жизни, где можно экспериментировать, рисковать, выбирая разные пути-дороги, чтобы для пробы проехать-прочувствовать все ухабы и лихие повороты, а потом вернуться к началу, расставить знаки, обновить кое-где дорожное покрытие или даже пару мостов возвести, словом, подготовить всё для себя и... "пережить" всё набело, зная наперёд, что правильно, а что просто шелуха, отруби бытия человеческого? Как было бы здорово точно знать, что именно этот, твой путь не кончится обидным тупиком, разочарованием, а приведёт тебя куда надо
. Для Саньки, проживать так каждый день... Это – его путь: сразу набело, без черновиков и проб – шесть листов, испещренных синими крестиками, как пунктир к месту. А что там, в конце намеченной дороги?
Что есть вообще движение к цели? Тем более, что всех, независимо от благости или низости стремлений, от избранных в начале пути способов её достижения в конце ждёт смерть. Ярко, напролом или осторожно и экономно? И какие жертвы потребуются от тебя по пути? Как выбрать, чем рискнуть, чем поступиться, а что не отдавать никогда? Может, стоит идти не разбирая дороги, не замирая перед запрещающими знаками и если надо, разворачиваться через сплошную двигаясь к тому, что ты считаешь счастьем для тебя?
Санька знал, чувствовал каждой своей клеточкой, что его счастье – это Павел: видеть, касаться его, дышать рядом с ним. Значит – к нему, любыми путями к нему, чтобы рядом, чтобы навсегда.
Глава 5
Санька
У него наверняка кто-то есть. Вряд ли Павел будет снимать в барах или клубах кого-то на ночь. Он для серьёзных, постоянных отношений. А шесть лет – это шесть лет. Это ж... Жутко представить такой ворох времени. Стопка плакатов наверху шкафа, это пять плотных листов (не могу заставить себя снять последний со стены), которые можно обхватить ладонью, особенно если они свёрнуты в удобный рулон. А как обхватить, охватить шесть лет? Чем их вообще можно держать? Я не мог. Они держали меня. Эти шесть грёбаных, тягуче холодных лет. Я не вырвался. Не смог. Хотя пытался.
Вчера, сидя на кровати в своей комнате, я перебирал свои календари, как вышитые крестиком картины... Вспомнился кот Матроскин, хвалившийся своим умением готовить и способностями к рукоделию. Рукоделию... Ну что ж, рукоделие у меня было. Наверное, как у всех, но у меня с тягучим – "Па-а-аша-а..." в конце. Стало стыдно, впрочем, как всегда, когда ты вынужден скрывать себя: свои мысли, чувства, желания.
Когда я понял, что это он, ОН придерживает мне дверь в подъезд...
Когда Павел вернулся в город после своего четырёхлетнего отсутствия, и мы с ним столкнулись у нашего дома, на ступеньках, то впервые в жизни я понял, испытал на себе, что значит "как громом поражённый". Я говорил, двигался, даже, кажется, улыбался, но делал всё автоматически, как во сне. А когда я представил, что надо будет ехать в лифте с ним вдвоём целых пять этажей, то предложил Павлу подняться по лестнице – так мне будет спокойнее.
Войдя в квартиру, я тут же скрылся, спрятался на кухне – вроде как за бутербродами. Там долго умывался и пытался выровнять дыхание, унять бешеный стук сердца – ничего не получалось. Оставалось одно – сбежать. Находиться рядом с ним в одной квартире, комнате было невыносимо. Я должен был хоть немного привыкнуть к тому, что могу видеть его вот так, запросто.
До сих пор не понимаю, как я смог удержаться, как не вцепился в него руками, зубами так, что и не отодрать, не отковырнуть ломом. Наверное, я всё-таки понимал, что любое моё неосторожное слово, движение и Павел вновь уедет. А жить без него... жить, когда я уже увидел его – вот он, стоит передо мной, улыбается, пожимает мне руку – это невозможно представить. Чувство самосохранения. Точно! Это оно было тогда.
Если бы он тогда уехал, из-за меня уехал, я бы умер. И я прятал себя: лишний взгляд на него, вдруг, не те слова. Никто не должен был догадаться. Особенно Максим. Как же было сложно делать вид, что друг брата – это всего лишь друг брата, сталкиваясь с ним у себя дома, на улице, принимая участие в семейных гуляниях. Чего мне стоила моя отстранённость. Я был послушен и вежлив. Главное – чтобы никто не понял.
Хотя бывало, что пружина иногда как будто ослабевала, и Павел действительно был просто ещё одним дальним родственником, с которым весело. Меня отпускало, я мог свободно смеяться, касаться его. В такие дни, вечерами, лёжа в кровати, я освобождёно выдыхал и проваливался в глубокий сон. Но так бывало не часто.
На каждом календаре сверху была картинка: машины, цветы или ещё что. Всё равно. Меня интересовали только числа. А вот два последних календаря были красивыми, на них было приятно смотреть. Их откуда-то притаскивал Максим и сам прикреплял к обоям, взамен исписанных. На одном была фотография белоснежного парусника, а на другом – рисунок какого-то странного мотоцикла. Из-под его сиденья взмывали ввысь огромные серебристые крылья, а колёса выглядели как вздыбившиеся морские волны. Глядя на них я словно отрывался от земли, мне было легче дышать и... ждать.
Я задержался взглядом на четвёртом листе. Какая-то корзина с фруктами... Я очень хорошо помню этот год. Тогда я (тот ещё фрукт), сделал попытку вырваться из этих исчёрканных синим клеток. Тогда...
я смотрел до рези в глазах на календарь, с остановившимся последним крестиком. Март. Маркер отдыхает уже несколько дней. Я – предатель. Я смирился с этим. Я решил сбежать. От Паши? От себя.
Нет, я ничего не решал. Меня притянул знакомый цвет глаз, что-то общее в чертах лица и я пошёл. Пошёл за свободой. Я устал, выдохся. Все могли свободно жить и дышать, у них получалось. У меня – нет. Кислородное голодание? Я умирал. Врач с мудрёным названием, кстати, горячо почти поддержал меня в этом и, скорее всего, чтобы успокоить моего брата, выдал мне баллончик с какой-то дрянью и рекомендовал использовать его, когда совсем будет худо. Дыхание, мол, это – жизнь. Да ладно! А то я не знал! Маленький что ли, не понимаю?!