Страница 44 из 142
— Я не простой смертный… А ты… Когда некоторые цветы хотят занять в саду больше места, чем полагается, садовник должен вмешаться, — проговорил он, продолжая связывать её. Теперь верёвка опутывала не только её руки, но и стягивала груди. Коричневые соски откровенно торчали. Ричард расстегнул ширинку и сказал: — А теперь ты ублажи меня и докажи, что тебе есть место в моём саду.
По её округлившимся глазам он понял: она весьма впечатлена тем, что природа более чем щедро одарила его…
— Ну же… давай… — он наклонился, поцеловал её в губы и, вновь выпрямишь, направил её лицо к своему члену.
Ласкала она не умело, но старательно. Похоже, ей был весьма интересен этот опыт. Ей даже удалось возбудить его. Уже близкий к разрядке, он остановил её, коленом раздвинул ей ноги и резко вошёл. Она закричала и забилась в путах. Ричард отстранился. До этого он ни разу не имел дела с девственницами. Разумеется, он знал, что дефлорация — процесс болезненный. Но не мог представить, что настолько: Венерина Мухоловка побледнела, а по щекам её текли слёзы. Насилие как таковое претило Ричарду. Доминирование, подчинение — да, но только к взаимному удовольствию. А причинять женщине боль, да ещё заставлять её плакать — было выше его сил. Он поспешно освободил её, прижал к себе, чмокнул в макушку. Коснулся легко, шепча исцеляющее заклинание.
— Всё-всё, малышка, не плачь. Ты снова коварная невинная Венерина Мухоловка, — почти нежно сказал он и улыбнулся ей: — Зато теперь можешь казнить меня за дело.
Она успокоилась, — заклинание подействовало, боль прошла — она тоже улыбнулась ему и ответила почти игриво:
— Живи, Садовник. Сегодня я не буду тебя есть…
Расстались они друзьями.
Когда уже пришло время оплывать, она сама вышла проводить их в гавань (потом вся команда и коллеги по экспедиции до конца похода с завистью косились на него: ещё бы, переспать с такой красавицей! Вот вам и тихоня- книжный червь в очочках!)
Мухоловка отвела его в сторону, обняла по-сестрински и, покачав головой, произнесла:
— Мне было видение. Скоро Сорняки полезут из всех щелей… И ещё — ты встретишь свой цветок. Она — Алый Гибискус.
От одного этого цветочного имени у него закружилась голова. Алый Гибискус — воплощённая страсть, абсолютная чувственность, чистое желание.
А потом он и впрямь встретил её, свой цветочек. И ему предстояло узнать, почему люди готовы отдать жизнь за одно только право коснуться и что Садовник влюбляется с первого взгляда, единожды и наповал.
О, Джози! Маленькая, нежная, страстная. Она лишала его рассудка, стоило ему только взглянуть на неё, а если он прикасался к ней — то остановиться уже не мог. Она вся — соблазн и сладость. Ею хочется обладать всецело, погружаясь в её восхитительно тугое естество до предела. Пить её стоны. Скользить губами по её нежнейшей коже. Она всегда так щедро принимает его, открываясь полностью, обвивая ногами бёдра, чтобы прижаться ещё плотнее…
Ричард закрыл книгу… Его возбуждение было таким, что перед глазами всё плыло, словно на нём не было очков… И видимо, чтобы наказать его сразу за все грехи, дверь кабинета отворилась и на пороге появилась она. Даже в простой блузке с воротником-стойкой в китайском стиле и темной юбке с высоким широким поясом, чуть растрёпанная, она была невыразимо хороша.
Ричард уже собирался схватить её и заняться с нею любовью прямо здесь, на столе, но Джози осадила его надменным кивком в знак приветствия и сказала, недовольно нахмурив бровки:
— Кофе сегодня был на редкость невкусным!
О, девочка моя, что ты делаешь со мной?!
Его ломало. Хотелось стонать и выть.
Он совсем уже забыл, что он — лишь реальность. Его участь — служить и угождать, тогда может, его одарят взглядом, воспоминание о котором он потом, как нищий, вдруг получивший в милостыню золотой, будет потом доставать и тайком любоваться.
Ему потребовалось неимоверное усилие воли, чтобы ответить ей в обычной манере — спокойно и чуть насмешливо:
— О, ангел мой, надеюсь, вы с презрением выплеснули его?
— Нет, мне пришлось его выпить, поскольку ничего более не было…
— Как же мне теперь искупить свой грех, радость моя? — продолжал он, хотя в душе ревели ревмя и скреблись бесы.
— Хорошо… Я дам вам шанс, — смилостивилась она, — вы можете попробовать с вечерним чаем.
— О, ангел мой, ваше великодушие просто не знает границ.
— И ещё, — она подошла к столу и опёрлась ладошкой на столешницу, другую, сжатую в кулачок, прижала к груди; сейчас она стояла к нему боком, и Ричард любовался её точеным профилем, тенями от длинных ресниц, что трепетали на её нежных щёчках, выбившейся из причёски темной прядкой, что так красиво стекала по шейке к плечу, — так вот… Поскольку вы так холодны со мной, — О да! сгорая в таком-то адском пламени! — то я решила, что нам нужно разделиться…