Страница 12 из 143
Без кодекса законов не могло быть гарантии политической свободы, а самое обычное средство обеспечить эти законы — конституция[29]. Собрание и кодификация самых полезных для общества обычаев и традиций в их умеренном выражении могли заменить писанную конституцию, как в случае с Англией, где она и не была написана. Однако в отсутствие каких-то установленных законов, гарантирующих свободу прямо или косвенно, монархии угрожало вырождение в самовластное или деспотическое правление, с одной стороны, или в анархию, с другой. «Большой наказ» Уложенной комиссии в таком случае можно толковать как попытку создать конституцию, которая могла бы в равной мере защитить подданного и от неуправляемого своекорыстия ему равных, и от произвольного применения силы со стороны правительства. Политическая свобода должна была возникать из безопасности, проистекающей из признания в законах того, чего каждый вправе ожидать от сограждан и от самого государства. Монархия в состоянии защитить эту свободу, как и любая другая форма правления (это тема статей 14, 15 и 16 «Наказа»). Ничто в «Наказе» нельзя трактовать как предложение ограничить власть монарха; обещается лишь умеренность и порядок в действиях абсолютизма. Этот документ, часто неправильно истолковываемый историками как революционный, положения которого императрица не могла и не хотела соблюдать, на самом деле описывает «многовековую монархическую модель равенства как равного подчинения всех граждан закону короля» в ее классической форме, если использовать в российском контексте удачное описание европейского политического мировоззрения XVII] века, принадлежащее Леонарду Кригеру{116}.[30] Не являясь ни в коей мере революционным, замысел Екатерины — внедрить в России управление, основанное на господстве права, — действительно, как мы увидим, послужил заметному улучшению правового положения россиян по отношению к государству. Если бы ее преемники пошли в том же направлении (Михаил Сперанский пытался в начале следующего века продолжить работу Екатерины, но ему помешало нежелание Александра допустить даже формальные посягательства на его деспотическую власть), в России могло бы появиться Rechtsstaat[31] XIX века прусского образца.
Одной из главных задач «Большого наказа» и Уложенной комиссии, для которой он обозначил общие контуры, было создать среду, в которой русские выступали бы как граждане, равные перед законом, а не как подданные, беззащитные перед произволом правителя. Однако вместо того, чтобы установить прямые юридические отношения между правителем и подданными (модель, чуждую российскому прошлому и еще не принятую в большей части континентальной Европы), Екатерина решила распределить привилегии — или «гражданские права», если использовать более современную терминологию — в соответствии с социальной функцией. Она поступила в полном согласии с сословным мышлением, укорененным в трудах европейских авторов, к которым она обращалась, не забывая также и московскую традицию тягла. Впервые жителям Российской империи были предоставлены (за исключением во многих аспектах помещичьих крестьян) права перед государством; личность была объявлена свободной по причине принадлежности (а не вопреки ей) к сословной корпорации{117}. Чтобы обеспечить гладкую работу системы, Екатерине II пришлось разделить людей на категории, распространив это деление даже на тех, кто под ее категории не подходил. Получившееся в результате общество — структуру которого оформляли Жалованные грамоты дворянству и городам, а также неизданная грамота, выделившая из общей массы государственных крестьян, — носило явно сословный характер, в соответствии с учениями самых значительных наставников Екатерины в вопросах политики: Монтескье, Уильяма Блэкстона и Чезаре Беккариа, а также с политическими системами, существовавшими ранее в Центральной и Западной Европе.
Разделение общества на юридически оформленные корпорации современные ученые часто осуждают как форму классового правления, подразумевая, что Екатерина II нарушила свои декларации (сознательно, как утверждают советские ученые), даровав несоразмерную долю привилегий дворянству, еще больше притеснив крестьян. Такая трактовка не учитывает различие между сословиями в феодальных обществах и классами в капиталистических обществах, приписывая первым характерные черты, которыми Карл Маркс наделял последних. И что более важно, чтобы доказать правильность этой ложной интерпретации, в равной мере советские и несоветские ученые извратили содержание и, следовательно, цель законодательной деятельности Екатерины. Некоторые ключевые законодательные акты были истолкованы превратно в угоду предвзятым историческим моделям.
В качестве первого примера возьмем Жалованную грамоту дворянству 1785 года. Подробное изучение грамоты, которую обычно неверно представляют как основную уступку дворянству, выявляет, что она утвердила существующие привилегии, а не даровала новые и что условием пользования этими привилегиями все еще было успешное выполнение служебных обязанностей. В то время как статьи 37–40 предусматривали учреждение сословного самоуправления на уровнях губернии и уезда, статья 65 прямо лишала дворян, которые не служили или служили недостаточно, права голосовать или занимать должности. Пока единственным путем к обретению дворянского статуса была Табель о рангах, о чем предупреждали статьи 367–368 «Наказа». Таким образом, дворянству фактически предоставлялся выбор между государственной службой и прозябанием в деревне. Несмотря на эти условия, самодержавие еще не решалось предоставить дворянству самостоятельность; поэтому статьи 38, 39, 41, 43, 44 и 46 требовали, чтобы собрания дворянства тщательно контролировались, а все результаты выборов и решения ратифицировались губернатором или генерал-губернатором. Последний, в свою очередь, непосредственно отвечал перед монархом. Наконец, сама свобода от государственной службы, согласно статье 20, была условной, ибо «во всякое таковое российскому самодержавию нужное время, когда служба дворянства общему добру нужна и надобна, тогда всякой благородной дворянин обязан по первому позыву от самодержавной власти не щадить ни труда, ни самого живота для службы государственной»{118}. При таком взгляде приходится вместе с Дитрихом Гайером заключить, что грамота не была призвана создать отдельную от общества привилегированную касту, а должна была привлечь дворянство на государственную службу более понятным и упорядоченным образом{119}. Привилегии и связанные с ними обязанности дворянства отличались от привилегий и обязанностей других сословий, но принцип сохранялся; Жалованная грамота дворянству никоим образом не опровергает утверждение Дитриха Герхарда о том, что «привилегия выполняет и для индивидуума, и для целых сообществ функцию, которая в модерном мире со времен американской и французской революций — но только лишь с этой эпохи — принадлежит принципиальной идее равенства перед законом граждан государства как единого целого, идее прав человека и гражданина»{120}.
Те историки, которые считают, что Екатерина II старалась угодить дворянству, критикуют ее за то, что она отдала крестьянство на милость дворян; и это составляет еще одно доказательство классового характера правления Екатерины. Конечно, императрица никогда не уделяла серьезного внимания вопросу освобождения крестьян. «Наказ» предсказывает судьбу крепостных: предлагая небольшие выгоды, он также предостерегает (статья 260) от освобождения большого числа непросвещенных подданных. Если мы пойдем дальше и рассмотрим дебаты в Уложенной комиссии, то увидим, что они не выходили за рамки признававшихся всеми принципов крепостного права (если только мы не признаем советское объяснение, что дебаты оставались в пределах этой концептуальной схемы из-за угрозы политической цензуры — неопровержимый аргумент, но один из тех, что предполагают более современный политический контекст). То же самое относится и к вопросу о наделении крепостных правом собственности — проблема, поставленная самой императрицей под влиянием учения физиократов. Вольтер, один из столпов Просвещения, не видел необходимости предоставлять крепостным землю в наследственное владение и тем более сразу давать им свободу. Только монастырским крестьянам, заключил он, следует повысить статус, и Екатерина сделала это уже давно{121}. Другие мнения, в том числе Жана Франсуа Мармонтеля, мало отличались от мнения Вольтера. Уильям Ричардсон, шотландский посланник, посетивший Россию, обобщил традиционное для XVIII века понимание таких вещей, высказав пророчество: «Дать свободу сразу двадцати миллионам рабов означало бы натравить на человечество столько же разбойников и мародеров. Прежде чем рабам будет позволено получить свободу в полное пользование, их следует научить знать, любить и использовать ее блага»{122}. Головоломка, которую Екатерина II и другие монархи так и не смогли решить, — как подготовить крепостных к окончательному освобождению, не меняя или даже не делая видимых попыток изменить существующие отношения между сословиями. Уважения заслуживает Иосиф II[32], предпринявший не выходя за рамки ancien régime первую и последнюю доблестную попытку посредством законов фундаментально реформировать институт крепостничества; его грандиозная неудача показывает сложность проблемы, которая стояла перед просвещенными монархами.
29
Конституция здесь понимается в старом, «домодерном» смысле — как «способ, каким что-то учреждено, организовано или устроено». См. об этом в статье настоящего издания «Жалованные грамоты Екатерины II дворянству и городам 1785 года: о сословиях, грамотах и конституциях». — Примеч. науч. ред.
30
Центральным для так любимого советскими историками тезиса о революционном документе является предположение о том, что Екатерина опубликовала «Наказ» за границей из пропагандистских соображений, но запретила его публичное распространение дома. Если заглянуть в фундаментальное советское издание: Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. 1725–1800. М., 1962–1975, то можно обнаружить, что «Наказ» при жизни Екатерины был издан восемь раз: семь раз между 1767 и 1776 г., см. т. 1 (М., 1962. № 2147–2154. С. 333–334). Предложение напечатать «Наказ» еще раз в 1784 году отверг заместитель директора Академии наук на том основании, что на руках еще много экземпляров, см.: Шамрай Д.Д. К истории цензурного режима Екатерины II //XVIII век. Сборник / Ред. Н.П. Берков. М.; Л., 1958. Т. 3. С. 187–206, здесь с. 198. Не указывает ли это на то, что «Наказ» на самом деле поступил в продажу для публики? В октябре 1768 г., через год после того, как Екатерина якобы запретила его распространение, в «Санкт-Петербургских ведомостях» (№ 83) появилось следующее объявление о продаже этого издания: «Правительствующего Сената в типографии продается Наказ Комиссии о сочинении проекта нового уложения с публикованными манифестами и с последующими к оному дополнениями, ценою каждый экземпляр по 50 коп.». См.: Сводный каталог. Т. 1. № 2150. С. 314. И опять, в ноябре 1783 г., та же газета объявила: «В доме No. 259, Московской части в 3-м квартале у колл. ас. Водарского имеются для продажи экземпляры на любской бумаге числом более 1000 “Наказа” на русском, латинском, французском и немецком языках, данного Комиссии о сочинении нового Уложения. Цена каждого экз. 70 коп. А кто большое число купить пожелает, тот получить может по 60 коп., с уступкою против продаваемых в академической книжной лавке по 1 р. 50 к. таковых же экземпляров» (Шамрай Д.Д. К истории цензурного режима Екатерины II. С. 198). Это соответствовало желанию Екатерины, заявленному в статье 158, о том, что будущее уложение должно быть доступно для каждого. Так что утверждение, что «Наказ» был предназначен только для распространения в Западной Европе, явно ложно.
31
Rechtsstaat (нем.) — государство, основанное на главенстве права. Термин появился в немецкой правовой науке в начале XIX в. для описания государства, противоположного Polizeistaat («полицейскому государству») и вообще правлению, основанному на произволе. — Примеч. науч. ред.
32
Имеется в виду император Священной Римской империи Иосиф II (1765–1790). — Примеч. науч. ред.