Страница 11 из 143
Идея символического бессмертия, сколь бы полезной она ни была, ни в коей мере не объясняет полностью поступки Екатерины[26]. В некоторой степени она их проясняет. Представление о символическом бессмертии проливает новый свет на отношения императрицы с Вольтером. Если уж на то пошло, оно также помогает выявить интеллектуальный контекст, в котором она действовала, — контекст, который наиболее ясно представлен авторами соответствующих статей в «Энциклопедии». В лучшем случае это понятие позволяет понять мотивацию, стоявшую за поступками Екатерины в первые годы ее царствования, — желание добиться одобрения со стороны ключевых фигур среди литераторов, особенно Вольтера. Фокусируясь на намерениях, а не на результатах, можно свести к минимуму искушение полагаться на анахронистические суждения — искушение, которому историки екатерининской России не могли противостоять. В итоге остается императрица, жаждущая добиться символического бессмертия, стремясь соответствовать стандартам, установленным Вольтером и его собратьями по цеху. Хотя со времен египетских фараонов правители стремились достичь бессмертия, воздвигая памятники самим себе, лишь Екатерина, единственная среди российских правителей XVTII века, попыталась избежать забвения, соизмеряя свои действия с ценностями, пропагандировавшимися прогрессивным общественным мнением Европы. Поскольку (правильно или нет) просвещенный деспотизм чаще всего ассоциируется с Просвещением, а Просвещение с Вольтером, мы неизбежно приходим к выводу о том, что попытки Екатерины приспособиться к стандартам, заданным Вольтером, как раз и наполняли екатерининский просвещенный деспотизм его «просвещенным» содержанием.
Часть 2.
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ
Екатерина II: императрица-республиканка
Pour écrire 1'histoire, l'historien ne saurait négliger de remonter à l'esprit du siècle, sans que son histoire ne s'en ressent; tons les hommes sont homines sur la terre, et chaque siècle a son esprit et sa tendance[27].
Сочиняя в середине царствования себе эпитафию, Екатерина II написала для потомков, что обладала «веселостью от природы, душою республиканки и добрым сердцем»{106}. Это упоминание о «душе республиканки» едва ли было случайным: мы вновь и вновь видим, как Екатерина II возвращается к этой теме. К примеру, когда барон Гримм, один из ее самых близких корреспондентов, по возвращении из Рима поведал императрице о том, что в путешествии постоянно думал о ней, у Екатерины уже было готово объяснение: «Поскольку Вы нашли там столь мало древних римлян, это Вам напомнило о душе, самой республиканской из всех, какие Вы знаете, и по случайности это я»{107}. А в начале 1789 года, описывая доктору Иоганну Георгу Циммерманну свои принципы хорошего правления, она заметила: «Я обратилась к философии, поскольку моя душа всегда была в высшей степени республиканской»{108}. Подход ученых, изучающих правление Екатерины II, к использованию ею выражения «душа республиканки» основан на стереотипе. Советские исследователи обычно считают, что открыто заявленные намерения императрицы и позиция, которую эти намерения обозначали, были рассчитаны на то, чтобы пустить пыль в глаза, а саму императрицу признают лицемерной; в основе этого мнения лежит допущение о том, что существовал осознававшийся ею разрыв между объявленными идеалами и деспотичными практиками[28].{109} Несоветские авторы более склонны принимать ее заявления за чистую монету, относя республиканизм к начальной ступени либерализма, вытесненного консерватизмом перед лицом накопившихся вызовов — Пугачевского восстания, Войны за независимость Северной Америки и Французской революции{110}.
Традиционный советский анализ неубедителен с точки зрения теории личности, поскольку он предполагает, что императрица всю сознательную жизнь провела в состоянии конфликта, возникавшего между либеральными высказываниями и консервативной политикой. С политической точки зрения это ничего не объясняет: «либеральный» имидж за рубежом едва ли мог ей помочь в укреплении своих позиций на троне. А в России такая репутация могла только подорвать ее положение, так как образованные части общества — дворянство и купечество — отнеслись бы с подозрением к чуждым политическим доктринам. Анализ как западных историков, так и советских имеет более глубокий недостаток: то, как они используют термины «республиканский», «либеральный» и «консервативный», говорит об отсутствии исторического подхода.
Как предупреждал Джамбаттиста Вико почти два с половиной столетия назад, слова как отражение человеческого сознания остаются во времени неизменными, но смысл, им придаваемый, постоянно меняется. Если мы обратимся к первоначальным значениям терминов, использовавшихся для описания Екатерины II и ее политики в XVIII веке, то увидим, что они не совпадают с тем значением, какое придают этим словам современные авторы. Термины «либерализм» и «консерватизм» предполагают существование ясно сформулированных модерных идеологических альтернатив, которые императрица могла бы свободно принять или отвергнуть, однако фактически такие альтернативы в то время еще не осознавались; и потому неудивительно, что термины «либеральный» и «консервативный» не применялись и не могли применяться современниками к Екатерине II или, если уж об этом говорить, к кому бы то ни было из ее царственных коллег. С другой стороны, о Екатерине II говорили (и сама она говорила о себе) как о республиканке; но подразумевала она совсем не то, что полагают те, кто приравнивает республиканизм к либерализму. Лишь с приходом Французской революции эти три ярлыка приобретают то специфическое новое (модерное) значение, с которым мы связываем их теперь. Из этого следует, что использовать послереволюционную терминологию для описания дореволюционной политической деятельности неверно, и те, кто к ней прибегает, совершают самую частую ошибку историков — накладывают современную модель на прошлое{111}. Было бы и полезнее, и профессиональнее сосредоточиться на рассмотрении системы взглядов, в рамках которой и сама императрица, и ее современники воспринимали ее деятельность. Такой подход должен дать более надежную основу для суждения о правлении Екатерины, суждения, которое, надеюсь, избежит двойной западни — анахронизма в системе взглядов и анахронизма в терминологии. Давайте возьмем один политический термин, который связывают с Екатериной II еще с ее эпохи, изучим эту неуловимую «душу республиканки» и выясним, что сама Екатерина под этим подразумевала.
В своем правлении Екатерина II в основном следовала по стопам Петра I. Она открыто признавала, что обязана царственному предшественнику: об этом говорит не только знаменитая скульптура, отлитая Фальконе, табакерка с портретом Петра I, которую она всегда носила с собой, но и то, что Екатерина не терпела никакой критики в отношении Петра I. Политика Петра I и Екатерины II образуют единое целое. Акцент на рационализации, категоризации и упорядочении — общее у обоих правителей. Но в одном, очень заметном отношении Екатерина II изменила (как сама считала) петровский обычай. По ее мнению, деспотизм был необходимой чертой правителя в начале века — необходимой, потому что исторической миссией Петра I было силой вернуть Россию на предназначенный ей европейский путь, с которого она сошла во время монгольского завоевания (или, по другой трактовке, в Смутное время). Многие западные авторы, среди них Монтескье, считали, что деспотизм в России неизбежен. Екатерина II не была с этим согласна: уже сам успех петровских преобразований доказывает, что у России общая судьба с остальной Европой; поскольку эпоха петровских преобразований была уже позади, Екатерина утверждала, что Россия готова к правлению, основанному на господстве права. Что такое «Большой наказ» Екатерины II Уложенной комиссии, которую она собрала в 1767 году, чтобы составить новый свод законов для Российской империи, как не логическое обоснование самодержавия без деспотизма? Равенство перед законом и равенство в соблюдении закона, а не разделение властей или ограничение монарха конституцией — вот решение, которое, как утверждала Екатерина, лучше всего подходит российским традициям и обстоятельствам. Глава V «Наказа», многое заимствовавшая из трактата Монтескье «О духе законов» (который в 1775 году Екатерина велела перевести на русский), описывает европейское представление XVIII века о законе: статья 34 учит, что подчинение одному и тому же закону дает в результате равенство для всех граждан в государстве, а статья 35 отмечает, что хорошие законы не дают сильному, злоупотребляющему государственной должностью, угнетать слабого. В последующих статьях мы оказываемся лицом к лицу с классической для XVIII века европейской концепцией свободы. Следом за своим ментором Монтескье Екатерина II тщательно различает два вида свободы — естественную (la liberie naturelle) и политическую (la liberie politique). Первая более желательна, но она и труднее достижима, так как только в очень небольших социумах люди могут наслаждаться свободой так, чтобы она не выродилась в анархию. Свобода в больших государствах по определению относительна, а не абсолютна, и задача исполненного благих намерений самодержца как раз состоит в том, чтобы беречь дух естественной свободы, посягая на нее как можно меньше. «Общественная или государственная вольность не в том состоит, — читаем мы в статье 36, — чтобы делать все, что кому угодно»{112}. Следующая статья предлагает более позитивную точку зрения на политическую свободу: «В государстве, то есть в собрании людей, обществом живущих, где есть законы, вольность не может состоять не в чем ином, как в возможности делать то, что каждому надлежит хотеть, и чтоб не быть принуждену делать то, чего хотеть не должно»{113}. То, что «надлежит хотеть», в сжатой форме объясняется в статье 38: «Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют…»{114} Наконец, в статье 39 императрица связывает политическую свободу с «спокойством духа» (tranquilite d'esprii). Как отметила Екатерина пятнадцатью годами позже в другом контексте: «Политическая свобода, в отношении к гражданину, состоит в безопасности, под защитой закона, или по крайней мере в мысли о такой безопасности, которая гражданину позволяет не бояться своего соседа»{115}. В совокупности законы разработаны, чтобы определять и защищать личную безопасность, которая, в свою очередь, приравнивается к политической свободе (переданной русским словом «вольность», а не более современным политическим эквивалентом «свобода»). Все это согласуется с учением, изложенным в книге XI трактата Монтескье «О духе законов».
26
Как мне кажется, определенный спад в настроении императрицы вполне очевиден в период между 1778 и 1784 гг. Первым из потрясений этих лет для императрицы стала смерть Вольтера (а также, хоть и в меньшей степени, Уильяма Питта (Питта-старшего; в 1778 г. — Примеч. науч. ред.); в 1783 г. умерли два человека, сыгравшие первую скрипку в возведении Екатерины на трон: Григорий Григорьевич Орлов и Никита Иванович Панин; но самой большой потерей за эти годы стала для нее смерть ее юного любовника Александра Дмитриевича Ланского у нее на руках в 1784 г. Последнее событие особенно сильно подействовало на императрицу. Излечиться от своей глубочайшей меланхолии она смогла лишь благодаря сочинениям врача Иоганна Георга Циммерманна. (И.Г. Циммерманн — лейб-медик ганноверского курфюрста; имеется в виду его труд «Об уединении» в 4 т.: Zimmerma
27
«…чтобы писать историю, историк не должен пренебрегать познавать дух века, без чего его труд пострадает. Все люди остаются таковыми, живя на земле, и всякий век имеет свой дух и свое направление» (Собственноручное письмо Екатерины II к Сенаку де Мельяну о взглядах ее на русскую историю и о правилах, которыми должен руководствоваться историк; о собственном ее царствовании и проч. (16 июня 1791 г.) // Сборник Императорского Русского исторического общества (далее — СИРИО). Т. 42. СПб., 1885. С. 175–176). (Рус. пер. см. в примеч.)
28
Мысль о лицемерии имеет долгую историю и восходит еще к А.С. Пушкину, который трактовал Уложенную комиссию как попытку ввести в заблуждение общественное мнение. Александр Александрович Кизеветтер в своей статье о Екатерине (Кизеветтер А. Исторические силуэты. Люди и события. Берлин, 1931. С. 7–28) настаивает на том, что все, что писала Екатерина, было направлено на создание своего благоприятного образа. Втиснув классовую борьбу в Россию XVIII века, большинство советских ученых решили, что попытки ввести в заблуждение общественное мнение были вызваны необходимостью скрыть классовый (аристократический) характер правления Екатерины и прикрыть за границей и дома недовольство угнетенных элементов (буржуазии и крестьянства).