Страница 73 из 108
– Значит, все это и сейчас есть? – еще не верил чуду Мирко.
– Значит, есть, – ободрил его колдун. Знал бы мякша, что рисунок звезд зримо сменяется через тысячи лет, и он мог вполне разойтись с покинутым замком на тысячу-другую годков. Для звезд и богов это немного, а человеку хватило бы с лихвой. Колдун знал об этом, но не стал растравлять Мирко душу.
– А высота у светил там та же, что и здесь, – заметил колдун. – Это тебе тоже примета. Коли на корабле туда поплывешь – всяко может случиться, – то корабельщики в том люди сведущие, не ошибутся.
– Да, а дальше как? – спохватился Мирко. – Ну, найду я ту крепость, и что?
– Сам говоришь: под скалой в пучине есть нечто, с чем боги говорят. И говорят через музыку гусельную. Научишься своими гуслями владеть – говорить сам станешь, и с замком, и с пучиной. Это море – самое древнее, оно все помнит, все скажет. Только на помощь не сильно надейся, – напомнил колдун. – Прежде всего сам должен дорогу найти. И тем тебе тяжелее будет, что знаешь ты: есть обратный путь.
– Спасибо тебе, дядя Реклознатец, – поднялся Мирко с лавки и поклонился старику. – Более ни о чем тебя спросить не могу – на все ты ответил, во всем меня надоумил. Скажи теперь: чем я отплатить тебе могу? Что мне Кулан наказал, ты знаешь. Это мне по силам. А ты что скажешь? Не могу я без благодарности от тебя уйти.
Старик задумался.
– Не знаю, что и сказать тебе, Мирко. Вот что сделаем. Ты сейчас почивать отправляйся, тебе в дорогу, а час уж поздний. О конях не волнуйся, они здесь таких сил набрались, что на всю зиму хватит. А я тем временем – спится-то мне неважно под старость – тебе поручение и придумаю. А теперь спать ступай, – наказал старик.
– Коли усну, – отвечал Мирко. Легкая звенящая радость переполняла его, и дорога впереди казалась ровной, краткой и светлой. – А попятного пути нет у меня, – молвил он, уже выходя в сени.
– Добро, коли так, – напутствовал его колдун. – Ступай, отдыхай до света.
Мирко вышел.
– Добро, коли так, – обратился колдун к коту. – Только я-то ведь знаю: теплый дом родной, да стол сытный, да поцелуй женский из любого далека назад вернут. И сколько раз он еще себя проклянет, что первого моего совета не послушал! Скатертью ему дорога!
Кот выслушал хозяина, лениво зевнул и улегся близ печки, подтверждая, казалось, тем слова о теплом родном доме и сытном столе.
А Мирко, прихватив накидку, опять ушел на сеновал. Кони, довольные, пофыркивали рядом, как некогда – казалось, уже так давно – в ночном в Мякищах. Пахло росной травой, небом и немного песьей шерстью: Пори опять устроился под боком у хозяина. Присмиревший ветер уже не сбивал облака в плотное серое покрывало, а напротив, заботливо и рачительно разгребал их по сторонам небосвода, точно пыль сдувал. В чистых окнах звезды зажигали свои приветные огни и звали к себе. Уж из их-то высокой горницы точно был виден далекий закатный берег, ждавший его. Мякша пытался поразмышлять о случайной доле и нерушимой судьбе, о которых толковал ему колдун, но мысли разлетались, как облака, и он стал просто смотреть в небо.
Где-то там высокой дугой отражался его пройденный и предстоящий еще земной путь, но увидеть это смогут только потомки. С этими мыслями Мирко и уснул.
Утро выдалось тихое, ясное. Мирко поднялся еще до рассвета. От вчерашней пасмурности и следа не осталось. Он вспомнил, что так и не успел за полтора дня обойти островок. Теперь он решил исправить это упущение, к тому же ему хотелось пройти хоть раз подземным ходом. Мирко направился на скалистый восточный берег. Под сенью деревьев было еще темно и сыро. Узенькая тропка вилась и уходила на пригорок. Ничего волшебного и необычного не было вокруг, но Мирко чувствовал, что идет по какому-то заповедному лесу, помнящему и знающему больше, чем все люди на земле. Кто знает, может, не все пожгли и порубили северные черные воины в незапамятное время? Может, этот моховой ковер вел свою родословную прямо от тех, самых первых на земле мхов? Неисчислимые века вставали вокруг мякши в этот предрассветный час и смотрели на него с надеждой своими огромными, бездонными вездесущими глазами. Их взгляд и встречал, и провожал каждый его шаг внимательно и грустно. Эти века ничем не могли помочь ему, но в них, прошлых и недвижных, был растворен он, нынешний и движущийся, и с его движением смотрели в темное грядущее они. Этим утром в первый раз осознал Мирко смысл их союза, и с тех пор бездонная и холодная вечность нашла приют в его сердце, согретая его теплом.
Он вышел к обрыву. Пар поднимался над черной бегучей водой реки. Слева крутым откосом поднимался северный берег, весь седой от туманной росы. Заросли уходили прямо в лиловое небо, сливаясь с ним. Южный берег затих в ожидании зари. Смутно белели стройные стволы берез, уходящие за поворот реки. Дальше все скрывалось в густом молочном тумане. Там лежала новая дорога, предстоящая Мирко. Он посмотрел поверх леса, на восток. Стайка легких облачных куделей, где-то далеко плывших над лесным простором, едва заметно подсветилась снизу золотисто-розовым сиянием. Это были предвестники солнечной колесницы, первая улыбка нового дня. И Мирко улыбнулся в ответ. Сколь бы ни любил он Рииту, как бы ни влекло к себе ее живое тело, как бы ни были близки ему людские радости и горести, в душе его всегда оставался этот свет холодной красоты – любовь к небу и звездам, камням и облакам. Туда уходил он от всех, там оставался властителем мира грез, там находил сладкий покой. Эта любовь была самой дорогой его любовью.
Мирко повернул направо, опять углубившись в лес. Мох здесь был толст и мягок и в то же время упруг. Ноги тонули в нем, но не проваливались, как в снегу или в болоте. Пройдя немного, он вышел к огромному – в полтора человеческих роста – валуну, похожему на вросшего по плечи в землю великана. Выглянув из-за его окаменевшего плеча, Мирко увидел ту самую заводь, где причалил позавчера лодку. За каменной грядой неслась Смолинка, а в затоне только мелкие редкие волны тревожили водную гладь. Мякша спрыгнул с невысокого обрыва в рыхлый чистый песок. Прямо за его спиной – и как он вчера этого не приметил! – в красной скале чернел прямоугольный проем. Каменная балка, поддерживающая свод, точно притолока, была покрыта незнакомыми буквами, и в то же время знакомыми Мирко: именно они были вышиты на повязке дяди Неупокоя, золотом по синеве. Знаки на камне отличались по форме: те были мягкие, округлые, небесные, эти – твердые, рубленые, земные. Не всякий, даже увидев их рядом, нашел бы сходство. Но для Мирко надпись на повязке у дяди была столь знакомой, что никаких сомнений не оставалось: буквы – те же. Мирко вспомнил рассказ деда Рейо о том, как получил дядя эти письмена, вспомнил речи колдуна про арголидскую веру, вспомнил твердость характера дяди. Овеянные древней тайной, непонятные слова проступали сквозь предрассветный туман, как сквозь завесу времени. Загадочная, манящая темнота подземного хода притягивала Мирко, и он, не будучи в силах противиться ее зову, шагнул в проем.
В подземелье было прохладно и сухо. Пол и стены были гладки, словно тщательно подогнанные и хорошо вытесанные доски пола в мякшинской избе. Ни капли сырости не проникало сюда снаружи. Как уж удалось это строителям прошлого, Мирко и не пытался догадаться. Мякши не строили из камня. Не делали этого ни полешуки, ни полянины. Только хиитола поднимали избы на каменный подпол, но тем все и ограничивалось. Впереди была темнота, но Мирко не боялся. Он уверенно шел ночью по лесному бурелому, а уж на ровном полу только пьяный мог не устоять.
Мирко оглянулся назад, посмотреть, как это виден берег из подземного хода. И обмер: позади ничего не было! Проем исчез. Он очутился в полной темноте.
Для порядка он протер глаза, закрыл и открыл их, помотал головой, ущипнул себя больно – ничего не помогало. Выход исчез без следа. Рука Мирко потянулась к карману за кресалом, но тут же и остановилась. Зажигать-то было нечего! Еще не понимая, в каком затруднительном положении он очутился, Мирко сделал несколько неуверенных шагов назад, туда, где только что был вход в подземелье, но вдруг что-то заставило его остановиться. Мирко не понимал что, но что-то было впереди него, некий рубеж, который нельзя было перейти просто так. Предчувствие, подобное этому, испытал он, когда мальчиком еще забрел в поисках отбившейся от стада овцы в ложбину между холмами. По дну ее, в зарослях боярышника, журчал по гальке ручеек. Ложбинка уходила вправо, заворачивая за холм. Помешкав немного, Мирко решил идти вниз по течению ручейка, повернул вправо и тут же увидел пропажу. Овца стояла в ручье и пила воду, до нее было всего каких-то двадцать саженей. Мирко стал осторожно подбираться к беглянке, чтобы не спугнуть ее резким движением. Овца же тем временем принялась пощипывать травку. Трава в том месте действительно выглядела на редкость сочной, зеленой и красивой. На полпути между мальчиком и животным ручей, словно сквозь ворота, пробегал между двух каменных столбов. Конечно, это были никакие не столбы, а просто два высоких, продолговатых и довольно неровных валуна, но и за невысокие столбы их тоже можно было принять. Дойдя до одного из них, Мирко спрятался, моля праотца-щура, чтобы непослушная овца не ушла еще куда-нибудь. Выждав немного и решив, что пора уже выйти из своего укрытия, он вдруг услышал звуки музыки: кто-то там, внизу, у ручья, заиграл на пастушеской дудочке, да так умело и красиво, что заслушаешься. Но, послушав немного, мальчик понял, что песня вовсе ему незнакома, да и вообще она не мякшинская. И лады, и переходы, и сам строй мелодии – все было иным, незнакомым и оттого одновременно заманчивым и пугающим. Мирко знал всех пастухов в Холминках и по всей округе – никто из них не пас здесь свои стада, и не умели они играть таких песен. Однако звуки усиливались и явно приближались, и Мирко, желая остаться незамеченным и увидеть сначала того, кто же это такой ходит здесь с дудочкой, опять отступил за камень.