Страница 32 из 108
– Так и было, – согласился Ахти. – А потом скажи, что он и тебе стал бусину свою показывать, а ты расспрашивать стал. Вот он тебе, как мимохожему, все и выложил – и про то, как из Сааримяки ушел, и про все другое… – При словах «все другое» Ахти опять погрузился в раздумья.
– Вот уж больно надо было Антеро все мне выкладывать, – фыркнул Мирко. – Видишь ты, Ахти, тут палка о двух концах. Вот, поверят мне, что я и вправду по пути Антеро встретил. А чем я докажу, что действительно у него все выведал? Бусину покажу? Так меня за того же сумасброда сочтут, и это еще хорошо отделаюсь. А ну как колдуном сочтут? А не покажу бусины, что подумают? Врет, скажут. Да и тебе на орехи достанется за то, что наказа не исполнил.
– Да-а, – протянул Ахти, почесывая затылок.
– Вот так, – подтвердил Мирко, и оба, задумавшись, продолжали сидеть некоторое время, как два каменных изваяния, что оставил на мякищенских холмах среди развалин какой-то древний народ. Молчание нарушил вороной, который, звякнув сбруей, подошел к Мирко и тронул его ласково за ухо теплыми мягкими губами.
– А что если, – очнулся Ахти, – сделать, как ты тогда вроде пошутил…
– Это про что? – не понял Мирко.
– Когда давеча ты говорил, будто скажешь, что потонул Антеро в болоте, а Хилке да родителям тайком шепнем, как оно по правде было.
– Это бы можно было, только где же я был, пока Антеро в болоте топ? – усомнился Мирко.
– Как где? – Ахти явно понравился придуманный им план, и его совсем было потухшие глаза снова стали чудесно васильковыми. – Не смог подобраться, да и все. Известное ведь дело, Антеро по таким трясинам ходил, куда только эти Суолайнены пролезть могут. Вот и дорвался.
– Что ж, – молвил мякша, поскребши подбородок, – так и сделаем, пожалуй. Только скверно это, – вздохнул он, вспомнив симпатичного и веселого Антеро, такого вдруг искреннего и задушевного, когда дело коснулось его заветной мечты, – скверно о живом говорить, будто сгинул он, не по-людски.
– Так мы ведь и скажем правду, – горячо заговорил окончательно проснувшийся Ахти, – но только тем скажем, кто ее знать хочет, кому она нужна. А прочие, что же, пускай тем тешатся, что им услышать охота, – и всем легче станет.
– Ой ли, – покачал головой Мирко. – Тебе ли, мне ли судить, кому что следует, кому не следует, кому и от чего лучше, кому хуже. Будто мы про жизнь больше знаем. – Он сорвал одуванчик, повертел, помял в пальцах и бросил в траву с досады: как тут ни говори красно, а дал свое согласие на ложь и наговор на живого человека. – Правда для всех одна, с ней и лучше, наверно… Ладно, делать нечего. Пошли, что ли.
Они поднялись и двинулись к первым домам, поставленным на самой маковке.
– Тебя только не пойму, – обратился Мирко к Ахти. – На болоте ты за Антеро горой стоял, чуть не братом названным рек, а тут напраслину возводить взялся.
Ахти ответил не сразу:
– Видишь, дело какое. Антеро ведь не просто за долей пошел, как ты вот, – он из общины ушел, а это, почитай, как сгинул. Все одно, что волк-оборотень, – слова давались Ахти с трудом, верно, сам-то он так не думал. – Не для всех, вестимо, но для деревни – да…
– Вот об этом я не подумал, – задумчиво проговорил мякша, – теперь, коли так, нам, пожалуй, быстрее поверят. Только все не легче от того.
– Не легче, – опустил голову Ахти.
«Знать, надумал что-то, – решил, поглядев на него, мякша, – а теперь совестит себя. Ничего, разберется. А не разберется, жизнь расставит. Мне бы свое не потерять».
Миновав гороховые посадки, они выбрались на широкую, залитую солнцем вершину. К своему удивлению, Мирко увидел, что самые старые дома деревни расположены именно здесь. Это были давние, еще столбовые (полуземлянки, двери которых уже на три локтя ушли в землю, а бревна вовсе потемнели от времени, так что и резьба на них, охранявшая вход от всякой нечисти, сделалась еле различима. Вот уж воистину священны были в таком жилье сохи и матицы. Двускатные крыши густо заросли травой и клевером, и в одном дворе привязанная к колышку белая коза, нахально забравшись передними копытцами на скат, а задними упершись в землю, с упоением обрывала и потом задумчиво пережевывала сладкие розовые цветки.
Во дворах не было ни души – все были заняты в поле. Останавливаться здесь не было нужды, и путники быстро добрались до того места, где начинался южный склон.
Вид открылся такой, что у Мирко дух перехватило, стало как-то чище, радостнее на сердце, и смурные, тяжелые думы оставили его, разогнанные этой солнечной красотой.
Полуденный склон каменного холма широко и плавно сбегал в низину, к синему большому озеру. На озере виднелись небольшие островки, поросшие березой. Острый взгляд мякши различил несколько лодочек – видно, мальчишки, свободные почему-либо сегодня от полевых трудов, ловили рыбу. На юге, как и с севера, долина немного поднималась, и оттуда, из необозримого лесного пространства, выбегал ручей. Самого ручья, впрочем, видно не было, зато хорошо просматривался извилистый, заросший ольхой овраг, по дну которого и текла вода. По сторонам от ручья раскинулись поля, сенокосы и клеверные выгоны. По правую руку разместилось общинное поле, часть которого лежала под паром, часть уже была жнивьем, и скирды молодого хлеба выстроились ровными рядами. Третья часть была предназначена для сева озимых. Дальше шли ровные ряды льна-долгунца, увенчанные желтыми коробочками, а за ними виднелись грядки репы и лука.
Слева же все больше были луга, где пасли коров, коз и овец. Здесь же разместились полоски, обрабатываемые каждым двором самостоятельно. Работа кипела вовсю, но сейчас, в полдень, все, кроме пастухов, отдыхали. Близ ручья был выкопан пруд, и толстые, гладкие утки важно расхаживали по берегу.
Сама деревня спускалась к озеру вместе со склоном. Здесь стояли и старые, и совсем недавно срубленные избы с клетями и другими необходимыми пристройками. В стороне от остальных, на берегу, за сушившимися рыбачьими сетями, стояла кузня – это был единственный дом, где даже жарким летом пылал очаг и дым поднимался к небу ровным столбом.
Нелегко было выдержать в поле целый день под солнцем, и потому кусты сирени и жимолости служили укрытием для тех, кто не стал возвращаться в деревню на обед, – в ярко-зеленой траве пестрели одежды отдыхающих работников. В озеро с западного берега зашли кони, и молодые парни плескали па них серебристыми брызгами. В устье ручья берег был топкий, и там, в поросли камыша и рогоза, не двигаясь, стоял могучий бык, спасаясь от жары и слепней. И надо всем этим великолепием бездонной синевой разлилось чистое вольное небо. Сердце у Мирко защемило – ведь подобную картину мог бы он сейчас видеть не здесь, а у себя в Холминках. Только там уже, верно, солнце не сияет, а едва пробивается сквозь дымку, а то и вовсе моросит дождь и ползут густые влажные туманы со Снежного Поля… Выбор был сделан, что и говорить, и Мирко не собирался отступаться, тем более теперь, когда любовь вела его, пускай прочь от места первого свидания, туда – Мирко очень хотелось в это верить, – где должно было произойти и второе, длиною во всю оставшуюся земную жизнь.
– Дом наш – вот он, – прервал его созерцание Ахти и указал рукой вниз на высокую, с сенями и горницей, избу. На крыше красовался хитро вырезанный конек. – Мои уж пришли, – пояснил Ахти, – значит, Хилка сейчас при деле, мужчин кормит. Ну, сразу-то расспрашивать нас не станут, до вечера время еще будет. Пошли.
И они стали спускаться. Навстречу поднимались шедшие с поля люди, здоровались чинно с Ахти и с любопытством глядели на чужака и его замечательных коней в богатой упряжи. Мирко не забывал поклониться каждому и поприветствовать, на что слышал в ответ пожелания доброго здоровья и ровного пути.
Антеро говорил верно – жили в Сааримяки и хиитола, и полешуки, а больше потомки тех и других. Издавна перенимали народы друг у друга разные знания и обычаи, и вот однажды поселились вместе, найдя в дремучих четских лесах дивное это место – каменный холм. Жили здесь и до них: когда первые, полусказочные уже основатели Сааримяки – полешук Зван и хиитола Тапио – вышли от Хойры-реки к каменному холму, было здесь селение вольков, одно из последних, оставшихся после ухода этого народа за Камень. Мастера-вольки обучили их тонкой работе с железом, медью, оловом, бронзой и серебром, показали, как делать крепкие повозки, тесать камень… Ведь раньше полешуки и хиитола промышляли больше охотой, бортничеством да пасли коров. С тех давних пор прошло уж немало лет, и если сохранилась еще в ком волькская кровь, то вряд ли он сам об этом догадывался.