Страница 134 из 150
— Агент Клейтон… — позвал Мюррей, когда его и Эммины губы разъединились и девушка вновь зарыдала у него на груди. Его голос звучал совсем глухо и печально: — Не поймите меня неправильно, но я хочу попросить вашей руки.
Агент улыбнулся впервые за все время нашего знакомства. Он торопливо отвинтил протез и вручил его Мюррею.
— Нажмете вот тут, когда сочтете необходимым, — напутствовал он, указав на какой-то рычажок.
— Так и сделаю, агент, — заверил Мюррей и на прощанье обвел всех нас лихорадочным взглядом, задержавшись в конце на Шеклтоне. — Позаботьтесь о них, капитан. Я в вас верю.
Шеклтон утвердительно кивнул.
— Мне очень жаль, что я не ответил тогда на твое письмо, Гиллиам, — извиняющимся голосом проговорил Уэллс. — Если бы я получил его сейчас…
— Спасибо, Джордж, — улыбнулся от неожиданности миллионер. Уэллс сделал шаг вперед и с поразившей нас резкостью протянул ему руку.
— Я очень рад, что познакомился с тобой, Гиллиам, — сказал он, произнеся эти слова скороговоркой как человек, считающий глупым демонстрировать свои чувства.
Мюррей пожал ему руку, возможно, радуясь тому, что еще в состоянии скрыть, как сильно тронуло его это неожиданное выражение приязни. Потом он повернулся к Эмме и, почти без сил, в последний раз попытался ее уговорить:
— А теперь уходи, любовь моя, я прошу. Живи…
— Я не собираюсь жить без тебя… — с мучительной твердостью ответила девушка.
— Ты и не будешь, Эмма, — заверил Мюррей, гладя ей волосы дрожащей рукой, которой уже отчасти водила смерть. — Клянусь, ты не останешься одна, потому что я собираюсь так или иначе вернуться. Не знаю как, но готов поклясться, что вернусь. Однажды мне это уже удавалось, удастся и на этот раз, любимая. Я вернусь к тебе. Ты почувствуешь, как я обнимаю тебя, улыбаюсь тебе, забочусь о тебе в каждое мгновение твоей жизни…
Однако эти слова привели лишь к тому, что Эмма еще теснее прижалась к умирающему. Тот с мольбой посмотрел на нас. Вероятно, не было таких слов, с помощью которых можно было бы уговорить ее бежать вместе с нами. Мы переглянулись, но никто не решался, прибегнув к силе, оторвать ее от Мюррея. Клейтон посмотрел в глубь туннеля, откуда на нас надвигались чудовища. Полагаю, он прикинул, что в нашем распоряжении осталось еще по меньшей мере две-три минуты, потому что неожиданно откашлялся и опустился на колени рядом с ними.
— Мисс Харлоу, — заговорил он мягким тоном, — позвольте сказать вам, что это не просто метафора. Как вам известно, мой отдел занимается всем тем, чего не может понять разум, так что вы должны мне поверить, если я скажу, что в некоторых случаях то, что утверждает мистер Мюррей, случается на самом деле. Бывает такая великая любовь, которая оказывается сильнее смерти.
Эмма повернулась к агенту и молча окинула его взглядом.
— Если бы вы когда-нибудь влюблялись, то знали бы, что это не может принести мне утешения, агент, — сказала она с легким раздражением. — Так что, при всем к вам уважении, идите-ка вы ко всем чертям!
Клейтон смотрел на нее с печалью и сожалением, никогда не думал, что на лице человека подобного склада может появиться такое живое, почти человечное выражение. Я не знал, правду ли он сказал и действительно ли сталкивался со случаями, когда любовь была способна преодолеть рубежи смерти, или же просто высказал единственное, что пришло ему в голову, чтобы убедить девушку, то есть сочинил красивую ложь, дабы попытаться спасти ей жизнь. Как бы то ни было, на Эмму его слова не произвели никакого впечатления. В конце концов агент поднялся и посмотрел на Мюррея, словно прося разрешения применить к девушке силу, коль скоро все другие способы исчерпаны. Но миллионер покачал отрицательно головой и с отрешенной, смиренной улыбкой из последних сил обнял Эмму. Этим было все сказано. Затем Мюррей, не обращая на нас внимания, начал нашептывать что-то на ухо своей возлюбленной, по ритму напоминавшее колыбельную, и хотя никто из нас не мог ясно расслышать слов, все мы увидели, как девушка сразу же перестала плакать. Не отнимая головы от его груди, Эмма заговорщически улыбалась. Уютно устроившись в гнезде из его рук, умиротворенная и задумчивая, далекая от мыслей о смерти, приближавшейся к нам огромными прыжками, она напоминала маленькую девочку, радостно слушающую сказку. Потому что, судя по всему, именно сказку и рассказывал Мюррей — сказку, где говорилось о разноцветных воздушных шарах, что бороздили просторы галактик, сделанных из сахарной ваты, об оранжевых цаплях и человечках с раздвоенными хвостами.
Клейтон торжественно кивнул, словно присутствовал при финальной сцене написанной им пьесы.
— Нам пора уходить, — заторопил он нас. — Мы должны оказаться как можно дальше, когда прогремит взрыв.
И, не дожидаясь ответа, зашагал по туннелю. Мы последовали за ним со слезами на глазах. Я бежал по лондонской клоаке в совершенно раздерганных чувствах, отчего мне казалось, будто душа моя перевернулась вверх тормашками, и, время от времени оборачиваясь, видел обоих влюбленных, которые все так же обнимались посреди туннеля и с каждым моим шагом становились все меньше и меньше. И вот, точно в то мгновение, когда я заметил гигантские силуэты монстров у них за спиной, влюбленные слились в безмятежном и долгом поцелуе, словно получили право целоваться сколько хотят, словно ничто в мире их не волновало, кроме любимых губ. Но от соприкосновения их губ сердца обоих взорвались, и ослепительная белая вспышка залила весь туннель.
Мне не приходит на ум ничего другого, что могло бы с такой точностью выразить любовь нашей пары, как эта мощная ослепительная вспышка. Два года минуло с тех пор, но этот образ навсегда запечатлелся в моих глазах, и я с гордостью могу здесь утверждать, что, хотя Гиллиам и Эмма погибли в тот день в лондонском коллекторе, любовь их по-прежнему жива — я не дал ей умереть вместе с ними, потому что каждый день вспоминал о ней, и сейчас, на пороге смерти, пытаюсь увековечить на этом клочке бумаги, дабы она не исчезла вместе со мной. Единственно о чем я сожалею, так это о том, что не владею словом, как Байрон или Уайльд, чтобы тот, кто в будущем прочтет мой дневник, если, конечно, таковой найдется, смог почувствовать, как его руки обжигает тем же огнем, какой пылал в сердцах влюбленных.
Вслед за взрывом до нас донесся страшный треск, полностью оглушивший нас. Затем на нас обрушилась волна раскаленного воздуха, едва не сбив с ног, а в следующее мгновение мы с испугом увидели, как стены и потолок туннеля вокруг нас начинают покрываться трещинами. Мы бросились бежать во всю прыть наших усталых ног, помогая друг другу и уклоняясь от щебня, который дождем хлынул с потолка и бесшумно, по причине нашей глухоты, отскакивал от пола, словно был сделан из ваты. Коридор мгновенно заволокло пылью, мешавшей видеть, тем не менее, кашляя и перекрикиваясь, мы все же добрались до основного туннеля, для которого наш канал был всего лишь мелким притоком. Обменявшись быстрыми взглядами, мы убедились, что никто не пострадал. Шеклтон, чье лицо было словно обсыпано мукой, попытался сориентироваться, а тем временем проход, по которому мы добрались сюда, начал рушиться, что, должно быть, сопровождалось страшным грохотом.
— Сюда! — крикнул капитан, залезая в узкий туннель, отходивший от стены основного.
Мы едва расслышали его голос, но, не теряя ни секунды, согнувшись, последовали за ним. Полутемный туннель был на треть затоплен, и нам пришлось продвигаться почти вслепую по колено в воде, но на этом этапе нашего бесконечного бегства нам уже на все было наплевать. Я так устал, что больше не интересовался, куда мы направляемся и преследуют нас марсиане или нет. Моя глухота начала проходить, и я слышал натужное дыхание моих товарищей, гулким эхом отражавшееся от стен, возвещая, что все мы находимся на пределе физических, а возможно, и моральных сил. Я едва держался на ногах, кожа на лице горела, голова кружилась, вдобавок меня подташнивало, но главное заключалось в том, что я был морально раздавлен, я понял, что обманывал самого себя: моя душа настолько заросла сорняками эгоизма и корысти, что не способна взрастить никакую розу. То, что у других людей возникало естественно и самопроизвольно, от меня требовало сознательных усилий и, в большинстве случаев, предполагало вознаграждение в будущем либо личную удовлетворенность. Вот какие мысли терзали меня, пока я шлепал по залитому водой туннелю, борясь за спасение своей жизни, которую всегда представлял как искусно ограненный алмаз и которая теперь оказывалась жалкой подделкой, способной обесценить любую оправу. Я чувствовал, как каждый очередной шаг дается мне все с большим трудом. Однако неожиданно, не понимая, в чем дело, я обнаружил, что бежать, оказывается, ужасно просто. Было ощущение, будто кто-то прикрепил к моим ногам крылья.