Лёка

Лёка нынешняя хотела только одного – вернуться в тот злополучный день, когда она напилась, и оставила своего маленького сына замерзать в коляске. Она хотела этого всеми силами души, но достичь желаемого, конечно, не могла. Она отдала бы все, что у нее осталось, все без остатка, лишь бы только вернуть этот день! Если бы за это нужно было заплатить жизнью, она с радостью умерла бы. Но и ценой жизни нельзя было вернуть прошлое. И от этого в душе Лёки царила плотная, как осенняя туча, непроходящая тоска. С этой тоской она просыпалась по утрам, с этой же тоской засыпала. Но и сны не приносили ей покоя – каждое утро она просыпалась в слезах, хотя и не помнила, что именно ей снилось. Впрочем, ей и не нужно было вспоминать – она без того знала ответ.

Димка перестал ей сниться. Когда-то она была бы этому очень рада, но теперь ей было наплевать. И Станислав ей тоже не снился никогда. Чувства, которые раньше испытывала к нему Лёка, нельзя было назвать любовью, но, в то же время, она относилась к нему хорошо. Она прекрасно помнила о том, что за год их встреч, Стас ни разу не обидел ее. Если бы не смерть Даниила, Лёка, наверное, грустила бы о своем погибшем принце. Но острая боль от смерти ребенка напрочь заглушила все остальное, в том числе и боль от смерти его отца.

В старом доме были телевизор и магнитофон. Телевизор почему-то не работал, а вот магнитофон исправно крутил старые кассеты, хрипло извергая из себя мелодии прошлых лет. Лёка перетащила магнитофон к себе в комнатушку, и ставила любимые кассеты отца, а так же те, которые когда-то любила сама. Чаще всего она по сотне раз за день прокручивала одну и ту же композицию. Музыка не прогоняла тоску, но все-таки как-то дурманила сознание, и Лёке становилось легче. Совсем чуть-чуть, но – легче.

Человеческий мозг вряд ли способен долго оставаться один на один с совершенно неразрешимой проблемой – во всяком случае, мозгу Лёки постоянная тоска сулила скорую гибель. Лёка вплотную подошла к грани, перейдя которую человек может существовать только в психиатрической лечебнице. Спасая себя, ее разум придумал для себя выход.

В какой-то момент ей вспомнилась одна газетная статья. В ней автор утверждал, что во время смерти, в тот момент, когда душа покидает тело, человек видит прекрасный, солнечный луг, и его на этом лугу встречают родные, которые умерли раньше него. Лёка не могла вспомнить подробностей, более того, возможно все это она не читала, а просто выдумала, но она ухватилась за этот луг, как утопающий хватается за спасательный круг.

С этих пор она начала ждать этого луга, жаждать этого луга, алкать этого луга! Она была уверена – когда-нибудь она умрет, и этот луг будет. И на нем она встретит Даничку. Уже подросшего, хотя - все-таки маленького. Она часто видела эту встречу – она идет по лугу, ноги по щиколодку утопают в траве, а ее сын – пятилетний, или, может, семилетний, бежит к ней. Они встречаются, она плачет от счастья, ласкает его и говорит только одно: «Прости, прости, прости!».

Да, конечно, потом будет ад. Лёка ни на минуту не сомневалась в том, что именно ад она заслужила и именно туда будет отправлена после смерти. И в то же время, она была уверена – луг будет, и Всемогущий, Милосердный Бог подарит ей возможность попросить прощения у сына.

Кроме ожидания этой встречи, этого луга, в жизни Лёки не было ничего. Ранее порывистая, требовательная, не способная чего-то ждать долго, теперь она терпеливо-терпеливо сидела часами на диване, и смотрела вдаль. Перед ее глазами была серая стена, но это было не важно – Лёка была уверенная в том, что когда-то стена исчезнет, появится долгожданный луг, и потому она смотрела, смотрела, смотрела, не желая пропустить даже минутку.

Ожидая смерти, Лёка, тем не менее, больше не пыталась убить себя сама – слишком мучительна была предыдущая попытка. Но она не сомневалась в том, что человек, который не хочет жить, и так не проживет долго. Одна больше не смотрелась в зеркало, и потому не понимала, насколько права. Если бы она смогла посмотреть на себя со стороны, то увидела бы худую, изможденную женщину с больными глазами. Седые пряди были не очень видны в ее светлых волосах, но после попытки суицида она стала заметно клонить шею вправо. В те редкие минуты, когда ей все-таки приходилось выходить на улицу, и ее видели редкие прохожие, вид ее бывал настолько странным, что ни один незнакомый человек никогда не решался заговорить с ней.

К счастью, выходить из дома ей было почти не за чем. На улице находились колодец, сарай с углем и туалет. Больше вне дома Лёку ничего не интересовало.

Мама Лёки была запаслива и экономна. Она получала пенсии больше, чем могла потратить, и на излишки денег пополняла запасы продовольствия. Поэтому Лёка в наследство получила не только старый дом, но и несколько мешков сахару, муки и разных круп, больше десятка пачек соли, несколько банок с топленым жиром. К тому же, в просторном погребе годами сберегались консервированные огурцы и варенье. Все это было более или менее пригодно в пищу. Правда – одну из круп основательно попортил жучок, а другая горчила, но готовить кашу из всего этого было, в общем-то, можно. Каша никогда не получалась вкусной, но Лёке было все равно.

Соседи не тревожили ее. Городок Шахтерский процветал во времена СССР, но в 90-е закрылась одна из шахт, и в городе поубавилось работы. С тех пор в Шахтерском было много брошенных домов. Старики постепенно умирали, трудоспособная молодежь уезжала в поисках лучшей доли. Дома с заколоченными окнами, прогнившие, повалившиеся заборы, разросшиеся на всю улицу деревья – все это было привычно в этом городе, медленно умирающем после закрытия шахты-кормилицы.

На улице Лёки тоже пустовали несколько домов, и два из них – как раз рядом с ее домом. Дальше соседями были старенькие, общительные пенсионеры, доживающие свой век. Они знали Лёку с детства, считали ее отличной девчонкой, и поначалу были рады ее возвращению – все-таки живая душа рядом! Но эта новая Лёка при редких встречах отвечала односложно, а могла и не ответить вовсе. Соседи удивлялись, шептались между собой, но вскоре оставили ее в покое. Кому приятно откровенное равнодушие? К тому же в глазах Лёки читалось такое огромное, такое щемящее горе, что даже самые болтливые пенсионеры немели рядом с ней.

Впрочем, не все живые существа были столь понятливы – вскоре после переселения Лёки в отчий дом, ко двору приблудились две собаки. Сначала Лёка пыталась их гнать, но они не уходили, и Лёка быстро смирилась с их существованием. Одну из них – небольшую вертлявую дворняжку, она назвала Кнопкой. Кнопка любила рыть ямы, и за короткое время перерыла весь двор. Другая псина была по больше, и обладала способностью непрестанно лаять много часов подряд. Заткнуть ее было невозможно. Лёка назвала гавкучую псину Мерзостью. Собака против такой неблагозвучной клички не возражала.

В общем – псины прижились. Лёка иногда кормила их остатками своей каши, но чаще - забывала. Кнопка и Мерзость не обижались и на это – они харчевались на кладбище. Вскоре обе псины привели щенков. Лёка не помогала им выхаживать потомство, но все щенки выжили, быстро подросли, и спустя пол года во дворе у Лёки образовалась целая псарня. Псарня часто поднимала шум и истошный лай, но Лёке было все равно – в облюбованной ею комнате без окон этот лай был почти не слышен.

Прошла осень, потом зима. Старый мелкий уголь, оставшийся после смерти матери, позволил Лёке топить в доме. Впрочем, особо высокой температуру она не делала. Её вполне устраивало сидеть и смотреть вдаль, укутавшись в старенькое мамино пальто, и обувшись в древние валенки, оставшиеся еще от бабушки.

Лекарства, с помощью которых она годами поддерживала в порядке свои больные почки, Лёка пить перестала, и это вскоре дало о себе знать. К середине зимы у нее начались хронические боли. Чаще всего боль была не сильной, и Лёка не обращала на нее внимания, но иногда происходили острые приступы, при которых Лёка часами корчилась и стонала. Приступы становились все чаще, и с этим надо было что-то делать. Лёка хорошо разбиралась в своей болезни и знала, что эти приступы могут не нести с собой скорой смерти, а вот непрекращающиеся, невыносимые страдания – да.