Страница 36 из 45
Я высказал свое восхищение Пуаро, и он задумчиво кивнул мне в ответ.
– Вы правы, она принадлежит к тем славным женщинам, которые лучше всего познаются в беде. Несчастья побуждают их проявить всю силу свойственных их натуре милосердия и преданности. Она с готовностью поступилась гордостью, отбросила ревность…
– Ревность? – удивился я.
– Да. Разве вы не поняли, что она необычай-но ревнива? Но, как я уже сказал, мадам отбросила и гордость, и ревность. Теперь она думает только о муже, о выпавшей на его долю ужасной судьбе.
Слушая пылкие пояснения моего друга, я пристально смотрел на него, вспоминая тот последний день в его коттедже, когда он озабоченно размышлял о том, стоит ли ему что-то говорить. Учитывая его трепетное отношение к «женскому счастью», я порадовался, что благодаря аресту Джона ему не пришлось самому принимать это решение.
– И все равно, – заметил я, – мне и теперь с трудом верится в его виновность. Знаете, практически до той последней минуты я полагал, что виноват Лоуренс!
– Я знаю, что вы так думали. – Пуаро усмехнулся.
– Но чтобы Джон! Мой старый друг Джон!..
– Любой убийца может быть чьим-то старым другом, – философски произнес Пуаро. – Нельзя смешивать чувства и мотивы.
– Надо сказать, вы могли бы хоть намекнуть мне…
– Возможно, mon ami, я не сделал этого именно потому, что он ваш старый друг.
Я пришел в некоторое замешательство, вспоминая, как старательно убеждал Джона в том, что, по моему мнению, Пуаро считает виновным Бауэрштайна. Его, кстати, оправдали, сняв все обвинения. Тем не менее хотя он перехитрил всех на сей раз, обвинение в шпионаже не прошло для него даром, и его будущему изрядно подрезали крылья.
Я спросил Пуаро, считает ли он, что Джона осудят. К моему изумлению, бельгиец ответил, что как раз в высшей степени вероятно его оправдание.
– Но, Пуаро, почему же тогда… – возмущенно начал я.
– Ах, друг мой, разве я не говорил вам постоянно, что у меня не хватает доказательств? Одно дело знать, кто виновен, и совершенно другое – доказать его вину. Увы, в данном случае у нас прискорбно мало улик. И если мне не удастся найти недостающее звено… – Он удрученно покачал головой.
– Когда вы впервые заподозрили Джона Кавендиша? – немного помолчав, спросил я.
– А сами вы вообще не подозревали его?
– Честно говоря, нет, не подозревал.
– Даже учитывая подслушанный вами фрагмент разговора между миссис Кавендиш и ее свекровью и ее уклончивые ответы на дознании?
– Нет.
– Но, зная о ее поведении на дознании и также упорном, как вы помните, отрицании ссоры с женой Альфреда Инглторпа, разве вы не пришли к очевидному заключению, что ссориться с матерью мог либо Лоуренс, либо Джон? Причем если бы Мэри слышала ссору с Лоуренсом, то ее скрытность была бы просто необъяснимой. А вот если она слышала Джона, то тогда ее поведение вполне естественно.
– Значит, – воскликнул я, вдруг озаренный догадкой, – миссис Инглторп в тот день ссорилась именно с Джоном?
– Вы необычайно проницательны.
– Так вы давно догадались об этом?
– Разумеется. Как же можно иначе объяснить поведение миссис Кавендиш?
– И однако вы считаете, что его могут оправдать?
– Несомненно, – пожав плечами, подтвердил Пуаро. – Сначала дело будет рассмотрено в полицейском суде, где мы услышим версию обвинения, но, вероятно, адвокат посоветует месье Джону отложить защиту до лучших времен. В итоге дело передут в Центральный уголовный суд. А там уж… Да, кстати, должен предупредить вас, друг мой: я не буду участвовать в этом процессе.
– Что?
– Увы. Официально мне нечего там делать. Пока я не отыщу последнее связующее звено в цепи моих рассуждений, мне придется оставаться в тени. Миссис Кавендиш, надо думать, поймет, что я провожу тайные поиски ради ее мужа, а не против него.
– Однако, похоже, вы не рискуете играть по-крупному, – возразил я.
– Вовсе нет. Ведь мы имеем дело с чертовски умным и бессовестным преступником, поэтому приходится использовать любые доступные нам средства… иначе он проскользнет у нас между пальцев. Вот почему я предпочитал из осторожности оставаться в тени. Все улики собрал Джепп, ему и припишут все заслуги. Если меня все же вызовут для дачи показаний, – он широко улыбнулся, – то, вероятно, как свидетеля со стороны защиты.
Я едва мог поверить собственным ушам.
– Все исключительно en règle[41], – продолжил Пуаро. – Как ни странно, я уже сейчас могу дать показания, которые опровергнут одно из предъявленных обвинений.
– Какое же?
– То, что касается уничтожения завещания. Джон Кавендиш не уничтожил его.
Пуаро оказался настоящим пророком. Не буду досконально описывать подробности разбирательства в полицейском суде, поскольку оно изобиловало утомительными повторениями. Упомяну лишь коротко, что Джон Кавендиш действительно воздержался от защиты, и его дело передали в городской суд.
Сентябрь мы встретили в Лондоне. Мэри сняла дом в Кенсингтоне[42], Пуаро включили в семейную компанию. Сам я устроился на работу в Военное министерство, поэтому мог видеться с ними практически ежедневно.
Неделя пролетала за неделей, и Пуаро все больше нервничал. Никак не обнаруживалось то злосчастное «последнее звено», которое он искал. В глубине души я надеялся, что поиски не увенчаются успехом. Разве сможет Мэри быть счастлива, если Джона не оправдают?
Пятнадцатого сентября Джон Кавендиш оказался на скамье подсудимых в Олд-Бейли[43] по обвинению в «предумышленном убийстве Эмили-Агнес Инглторп», где заявил о своей невиновности. Для его защиты привлекли знаменитого королевского адвоката, сэра Эрнеста Хевиуэтера. Версию государственного обвинения представил королевский адвокат мистер Филипс.
– Данное преступление, – начал он, – представляется нам преднамеренным и на редкость хладнокровным убийством. Совершено не что иное, как умышленное отравление любящей и заботливой женщины ее приемным сыном, для которого она сделала больше, чем родная мать. С детских лет она всячески поддерживала его. Подсудимый с женой роскошно жили в Стайлз-корт, окруженные ее заботой и вниманием. Она была их доброй и великодушной благодетельницей.
Он заявил также, что готов вызвать свидетелей, дабы показать, как обвиняемый, погрязший в распутстве и расточительности, попал в крайне затруднительное финансовое положение и, кроме того, завел предосудительную интрижку с некоей миссис Рэйкс, женой живущего по соседству фермера. Когда о его измене стало известно приемной матери, она высказала ему свое осуждение днем, незадолго до смерти, и между ними произошла ссора, часть которой слышали свидетели. За день до этого подсудимый купил стрихнин в деревенской аптеке, представившись другим человеком, на которого хотел взвалить бремя злодеяния, а именно на мужа миссис Инглторп, которому он горько завидовал. К счастью для мистера Инглторпа, он смог представить неопровержимое алиби.
– Днем семнадцатого июля, – продолжил обвинитель, – сразу после ссоры с сыном, миссис Инглторп написала новое завещание. Его обгоревший клочок обнаружили следующим утром на каминной решетке в ее спальне, но обнаруженные улики показали, что она завещала все своему мужу. Покойная уже оставляла завещание в его пользу до женитьбы, однако, – мистер Филипс выразительно покачал указательным пальцем, – подсудимый не знал об этом.
Обвинитель затруднился объяснить, что побудило покойную составить новое завещание при наличии уже существующего. Возможно, будучи пожилой женщиной, она забыла о наличии старого завещания, или – что представляется более вероятным – могла подумать, что после замужества то завещание окажется недействительным, поскольку обсуждала этот вопрос ранее.
– Дамы далеко не всегда разбираются в вопросах законности, – заметил Филипс. – Примерно за год до описываемых событий она написала завещание в пользу подсудимого. Из показаний последнего станет известно, что именно он в конечном счете передал матери кофе в тот роковой вечер. Уже ночью он изыскал способ проникнуть в ее спальню и тогда, несомненно, счел удобным уничтожить завещание, что, как он ошибочно думал, сделает законным другой, составленный в его пользу документ.
41
Законно (фр.).
42
Фешенебельный район на юго-западе центральной части Лондона.
43
Центральный уголовный суд в Лондоне; назван по улице, на которой находится.