Страница 23 из 45
– Итак, друг мой, – воскликнул Пуаро, не давая мне опомниться, – что же вы думаете? Mon Dieu![30] Я пережил несколько досадных моментов на этом дознании. Вот уж не представлял, что этот позер так глупо лишится памяти… Решительно, он выбрал дурацкую тактику.
– Гм! Возможно, помимо глупости, есть и другие объяснения, – возразил я. – Ведь если обвинения против него справедливы, то что, кроме молчания, могло защитить его?
– Ну, пожалуй, есть еще множество оригинальных способов, – воскликнул Пуаро. – Послушайте, допустим, я совершил это убийство; тогда я придумал бы с полдюжины правдоподобных историй! Гораздо более убедительных, чем тупое беспамятство мистера Инглторпа.
– Мой дорогой Пуаро, – невольно рассмеявшись, заметил я, – не сомневаюсь, что вы придумали бы и шесть дюжин! Но – отбросим шутки – полагаю, теперь вы не можете всерьез верить в невиновность Альфреда Инглторпа, несмотря на то что только что наговорили этим детективам?
– Почему же нет, я уверен в этом, как и раньше! Ничего не изменилось.
– Но ведь свидетельства против него на редкость убедительны.
– Вот именно, на редкость убедительны.
Мы свернули к калитке коттеджа Листуэйз и поднялись по уже хорошо знакомой мне лестнице.
– Да, да, чересчур убедительны, – пробурчал Пуаро, словно разговаривая сам с собой. – Подлинные свидетельства обычно бывают смутными и сомнительными. Их нужно проверять… тщательно анализировать, просеивать через мелкое сито. Но обвинение против него кажется настолько определенным, точно заранее подготовлено. Нет, друг мой, это свидетельство хитроумно сфабриковали, однако излишнее хитроумие в итоге зачастую оборачивается против самого хитреца.
– Почему же вы так решили?
– Пока свидетельства против него были смутными и, скажем так, неосязаемыми, их было крайне сложно опровергнуть. Но преступник перестарался и накинул на шею Инглторпа столь явную петлю, что ее можно скинуть одним махом.
Я молча размышлял над его словами, а Пуаро через минуту-другую продолжил:
– Давайте рассмотрим сущность этого дела. Вот, допустим, некий мужчина задумал отравить свою жену. Раньше он жил своим собственным умом, изворачивался, как говорится, всеми правдами и неправдами, добывая себе средства к существованию. Отсюда, по-видимому, следует, что некоторым умом он не обделен – в общем, не полный болван. Итак, как же он собирается осуществить задуманное? Идет прямиком в ближайшую аптеку и, оставив свою подпись в журнале, покупает стрихнин, выдав абсурдную историю о собаке, которую никому не составит труда опровергнуть. Причем он не стал использовать отраву в тот же вечер. Нет, он дожидается крупной ссоры с женой, такой бурной, что о ней известно всем домочадцам и в силу чего, естественно, их подозрения теперь будут направлены на него. Он никак не защищает себя, не устраивает себе ни малейшего алиби, сознавая при том, что фармацевт неизбежно даст показания. Bah![31] Никто не заставит меня поверить, что этот человек мог быть настолько глуп! Так мог действовать разве что безумец, не решающийся сам совершить самоубийство и решивший предоставить властям право повесить его!
– И все-таки… я не понимаю… – начал я.
– Я тоже кое-что не понимаю, – перебил Пуаро. – Говорю вам, mon ami, это преступление заводит меня в тупик. Меня, Эркюля Пуаро!
– Но если вы считаете его невиновным, как объяснить то, что он прикупил стрихнин?
– Элементарно. Он не покупал его.
– Но Мэйс же узнал его!
– Нет, уж простите, он всего лишь видел мужчину с черной бородой, как у мистера Инглторпа, в таких же очках и одетого в том оригинальном и броском стиле, какой предпочитает мистер Инглторп. Не мог он узнать человека, которого, вероятно, и видел-то только издали, поскольку, если помните, и сам появился в деревне всего две недели тому назад, а миссис Инглторп преимущественно заказывала лекарства в тэдминстерской аптеке Кута.
– Значит, вы считаете…
– Mon ami, вы помните, каким двум моментам я придавал особое значение. Оставим пока первый, но какой же второй?
– То, что Альфред Инглторп странно одевается, у него черная борода и он носит очки, – припомнил я.
– Точно. А теперь представим, что кто-то захотел выдать себя за кого-то, к примеру, за Джона или Лоуренса Кавендиша. Просто ли было бы осуществить такое желание?
– Вряд ли, – задумчиво сказал я. – Конечно, если бы какой-то актер…
– А в чем, собственно, сложность? – жестко оборвал меня Пуаро. – Вот что я скажу вам, друг мой: оба они чисто выбриты. Чтобы успешно выдать себя за одного из них при свете дня, понадобился бы гениальный актер, к тому же натурально имеющий некоторое сходство с ними. Однако в случае с Альфредом Инглторпом ситуация совершенно иная. Стиль одежды, борода и очки, скрывающие глаза, – вот самые яркие черты его внешности. Ну а о чем преступник инстинктивно думает в первую очередь? Как отвести подозрения от себя, не так ли? И как же это лучше всего сделать? Бросив подозрения на кого-то другого. И в нашем случае как раз имеется нужный человек. Ведь все будут склонны поверить в виновность мистера Инглторпа. Заранее предрешено, что он будет главным подозреваемым; но для убедительности нужно, конечно, вещественное доказательство – к примеру, такое, как покупка яда, и ее легко организовать, учитывая странную внешность мистера Инглторпа. Как вы помните, молодой Мэйс ни разу лично не разговаривал с мистером Инглторпом. Так как же он мог усомниться, является ли на самом деле Альфредом Инглторпом бородатый, экстравагантно одетый очкарик?
– Да, вряд ли, – согласился я, зачарованный красноречием Пуаро. – Но если он ничего не покупал, то почему не сказал, где находился в шесть часов вечера в понедельник?
– Ах, в самом деле почему? – успокоенно произнес Пуаро. – Если бы его арестовали, то он, вероятно, заговорил бы, но мне не хотелось бы, чтобы дело дошло до ареста. Я должен заставить его понять опасность положения. За его молчанием, разумеется, кроется нечто дискредитирующее. Пусть Инглторп и не убивал свою жену, тем не менее он остается мерзавцем, и ему есть что скрывать, даже если отбросить убийство.
– Что бы это могло быть? – задумчиво протянул я, побежденный доводами Пуаро, хотя у меня по-прежнему оставались слабые сомнения в верности его очевидных заключений.
– Неужели вы не догадываетесь? – улыбаясь, спросил Пуаро.
– Нет, а вы догадываетесь?
– О, да, недавно у меня появилась одна версия… и оказалось, что она вполне правдоподобна.
– И вы даже не поделились со мной, – с упреком заметил я.
Пуаро смущенно развел руками.
– Простите меня, mon ami, но вы же отнеслись к моему мнению с решительным… скажем так, désapprobation[32]. – Он серьезно посмотрел на меня. – Вот скажите-ка мне… теперь-то вы понимаете, что его нельзя было арестовать?
– Возможно, – с сомнением ответил я, поскольку меня совершенно не волновала судьба Альфреда Инглторпа, и скорее уж я считал, что его не мешало бы хорошенько припугнуть.
Пуаро внимательно посмотрел на меня и глубоко вздохнул.
– Ладно, друг мой, что еще поразило вас на этом дознании, – меняя тему, поинтересовался он, – помимо Альфреда Инглторпа?
– О, в остальном я как раз ожидал примерно таких показаний.
– Неужели вам ничего не показалось странным?
На ум мне сразу пришли показания Мэри Кавендиш, но я предпочел уклониться от прямого ответа.
– Что вы имеете в виду?
– Ну, к примеру, показания мистера Лоуренса Кавендиша…
– Ах, Лоуренса! – воскликнул я, облегченно вздохнув. – Нет, ничего особенного в его показаниях я не заметил. Просто он по натуре весьма застенчив.
– Hein?[33] Неужели вас не поразило даже его предположение о том, что его мать отравилась случайно, выпив слишком много тонизирующего лекарства?
30
Боже мой! (фр.)
31
Полноте (фр.).
32
Неодобрение (фр.).
33
Как же так? (фр.)