Страница 29 из 163
Перепуганные, изруганные, стояли навытяжку. Никто не оправдывался. В самом деле, видимо, «недоглядели», «не воспитали». Не смолчала только Лобаева.
— А вы, товарищ начальник, может, зря Слепухину завинили! — брякнула она, когда Неверов остановился набрать новую порцию обвинений.
— Что такое?!
— Говорю, может, она просто с катушек слетела.. А вы..
— Защищаете дезертира!!
— Никакой она, Слепухина, не дезертир. Дезертиры готовятся к побегу. Может, сухари сушат.. То-се... А она — вон, шинель валяется, все тряпки тут...
— Старший сержант Лобаева! Это уже слишком! Стыдно вас слушать..
— А что? Товарищ подполковник, и мне, может, приходила такая мысль.. Брошусь вот под откос, и все. Не майся.. Только мне не восемнадцать. Я на фронте была. Тормоза есть. А у Слепухиной, может, не было.. Или просто лопну л тормоз. По-вашему, не бывает такое?
Комиссар Дашевич, забывшись, сочувственно кивал. Начальник кипятился:
— За такие слова вас!..
— А чо я? Я правду сказала..
106
Правда Лобаевой не помогла никому. Следствием «побега» Слепухиной был грозный приказ. Веру Федоровну предупредили, что разжалуют в рядовые. Нам всем по строгому выговору. Вагоны на ночь было приказано запирать снаружи. Чуть не целый день у нас сидел тот незнакомый лейтенант, скучно, дотошно расспрашивал всех о Слепухиной, писал какие-то бумаги, подложив планшетку, ненадолго исчезал на очередной остановке, являлся снова.
— Посеять даже не дает особотделец-то, — ерничала Лобаева. — Такой весь из себя, ханурик. Не подступись.
Лейтенант был впрямь каменный, закрытый, на замок. Не улыбался, не отвечал на наши женские шуточки-подходы, на развязно-прямые, с издевочкой вопросы Лобаевой: «А вы женаты? А сколько у вас детей?»
Мы стеснялись этого угрюмого парня с оловянным взглядом большой рыбы — сома не сома, акулы не акулы, но рыбы.
Ночью теперь было некуда выплеснуть даже это проклятое ведро. Им пахло до утра. Все возмущались, пробовали жаловаться Дашевичу. Он только разводил руками, еще больше становился похожим на Карла Двенадцатого, говорил, приказ в армии не обсуждается, а он, комиссар, не может отменить. Запирали наш вагон солдаты из эшелона, которыми командовал капитан в синеверхой фуражке. Наверное, наш начальник с ним поладил.
Утром следующего дня, когда несли котелки с кашей, я получше разглядела этого человека. Капитан в своих неснимаемых ремнях, с наганом в милицейской кобуре, прохаживался вдоль состава. Утомленное лицо никогда не высыпающегося человека, жесткое, несколько лоснящееся постным блеском, худое, со впалыми глазами, с запавшими в прямую черту губами, отчего подбородок сильно выдавался, будто капитан все время обиженно досадовал или что-то напряженно соображал, но скорее досадовал. Все бы ничего, если бы не уши, они были отогнутые вперед, противно слушающие. По всему виду он был из заядлых вояк. Давно кадровый. Может,
107
служил с рядовых. Командовал резким, привычным к командам старшинским голосом: «Ппээ-ва-гонам!» И еще чем-то напоминал он мне прибывших в госпиталь в прошлом году четырех раненых пограничников. Они отличались от обычных бойцов худыми, остроскулыми, сугубо военными лицами. Фамилия капитана — Полещук. Фамилию узнали на другой день от красноармейцев его батальона, которые все старались хоть как-нибудь пообщаться с нами, сестрами, — не по этой ли причине он бродил на стыке наших эшелонов, явно препятствуя такому общению. Меня он тоже изучал, нет-нет и зыркнет, я чувствовала его взгляд спиной, и всегда мне казалось, что у капитана должны в этот момент шевелиться уши, как у сторожевой овчарки.
От бойцов батальона узнали: вернее всего направляемся в Сталинград. Действительно, до Москвы не добрались. Поезд свернул на одноколейку, потом еще и еще, и все наконец поняли: едем на юг. Новость обсуждали. У кого-то нашлась карта. Когда проехали Михайлов и Мичуринск — стало ясно: к Сталинграду — больше некуда. Из бойцов эшелона кто-то сказал, что выгружаться будем на Филоново или за Волгой, потому что немцы разбомбили все станции к северу от Сталинграда километров на сто, может, и больше. Но доехать и до этого Филоново не пришлось...
X
Ночью вдруг проснулась от толчка. Кто-то свалился с нар. Кто-то ударился головой. Впереди с истошной безнадежностью выл наш ФД.
— Девки! Тревога! Воздушная тревога! — кричала в темноте Лобаева.
вагоне как в ящике. Тьма. Ничего не видно. Скакали с нар, сшибались, падали, хватали шинели, путались в них... Так же неожиданно, как встал, поезд рванулся, и мы покатились друг на друга. Эшелон летел, набирая скорость, а над нами и где-то сбоку послышался прерывистый ноющий гул самолетов. Он приближался, приближался..
108
— Бомбить будут! — причитала Лобаева. — Девки! Спасайся! Дверь! Дверь вышибай!! — Она оказалась рядом со мной, рванула за руку, толкала к двери.
— Молчи ты! Чего паникуешь! Может, наши?! — крикнула я, вырываясь.
— Это наши, девочки! Наши! — кричала Вера Федоровна.
— Конечно, наши...
— До Сталинграда далеко!
— Наши!
— Да заткнитесь вы, мать вашу... дуры! Немцы это! Пикировщики! Слышу я! Будь все проклято! Счас начнет. Бомбить будут!! Дверь!! — Лобаева колотила ногами, хрипела.
Сбившись в кучу, держась друг за друга, прислушивались к нудному, уже нависшему гулу. Эшелон мчал на всех парах и вдруг опять начал тормозить так резко, безудержно, что мы снова кучей покатились на стену. Трещало дерево. Паровоз вопил — дикое раненое существо. Он задыхался, изнемогал от крика. Предупреждал и вдруг умолк, потерялся в грохоте. В реденькую синеву единственного окошечка вверху ворвался с воем врастающий в уши свист. Удар!!! И новый свист. Всплески света в окошечко. Гул самолетов точно накрыл нас. А через секунду все вздрогнуло, дернулось, прыгнуло от грохота. Лопалось дерево, металл, воздух...
— Девочки! Караул!! Налет!! Бомбя-ят!! — с визгом кричала Вера Федоровна. — Кара-у-у-у... Спа-си-те-е-е!
Наступая друг на друга, мы бились в дверь, кричали, расшибали кулаки. Кому-то удалось выколотить доску, но что доска — кто-то лез в окошечко, кажется, застрял. И эшелон и вагон дергались, как живые, впереди, справа и слева свистело, выло, грохотало, гудело.
Стучали чем могли. Кричали. Кто-то рыдал: «Да откройте же! От-крой-те-е!! Ма-а-ама-а!!»
Нас не слышал никто. А по эшелону молотили гигантским цепом, что-
109