Страница 33 из 151
Иной характер носит «История» ('Ιστορια), написанная современником Пселла Михаилом Атталиатом и рассказывающая о событиях 1034—1079 гг.20Атталиат больше связан традицией, чем Пселл: это
сказывается и в том, что он отводит своей персоне куда меньше места, чем это сделал Пселл, и в том, что он решительно отстаивает церковно-богословскую концепцию о прямом вмешательстве бога в исторические события. Атталиат — откровенный сторонник феодальных кругов, выдвинувших на престол императора Никифора III Вотаниата, и книга его полна прославлений рыцарских доблестен Вотаниата и его щедрости (в то время как Пселл в безудержной щедрости константинопольского двора видел одну из существеннейших причин упадка империи).
Среди памятников византийской хронографии этого времени наиболее апологетическим по своему характеру является «Алексиада» ('Αλεξιας) Анны Комнины21, старшей дочери императора Алексея I
Комнина. Хронологические рамки произведения — 1069—1118 гг. Анна (в первых книгах «Алексиады» она опиралась на сочинение своего мужа Никифора Вриенния, также дошедшее до нас) прославляет деятельность Алексея Комнина, сначала видного полководца, а с 1081 г. — императора. Образ Алексея подан крайне героизированным, все враги его, будь то крестоносцы или богомилы, описаны Анной с откровенной враждебностью. Как и Атталиат, Анна высоко ценит рыцарские доблести и, подобно этому поклоннику Вотаниата, прочно стоит на позициях ортодоксального богословия; самые незначительные факты она склонна объяснять непосредственным вмешательством божества. Однако хорошая осведомленность во внутренней и внешней политике Алексея, наблюдательность писательницы и живость ее характеристик сделали «Алексиаду» одним из наиболее крупных памятников византийской хронографии.
История XII столетия описана довольно подробно двумя современниками: Иоанном Киннамом и Никитой Хониатом. Рассказ о правлении императора Иоанна Комнина (1118—1143) сходен в обеих хрониках и имеет, по-видимому, общий источник, но в дальнейшем изложение становится независимым и опирается преимущественно на личные впечатления и рассказы очевидцев. «Сокращенное изложение» (Επτομη) Киннама22, сохранившееся лишь в одной рукописи, обрывается на середине фразы, доходя до 1176 г.; при этом возможно, что уцелевшая рукопись передает не первоначальный текст, а сокращенный вариант хроники. Хроника (Χρονιχη διηγησις) Никиты23 доведена до 1206 г. Суховатый рассказ Киннама — это прославление рыцарственного императора Мануила I Комнина, к непосредственному окружению которого принадлежал сам Киннам. В повествовании Никиты Хониата, гораздо более богатом деталями, отношение к Комнинам весьма скептическое. История последних десятилетий XII в., для которых сочинение Никиты является единственным источником, описана с позиций человека, пережившего трагедию падения Константинополя. С одной стороны, он ищет причины бессилия Византийской империи и видит их в своекорыстной политике василевсов и их окружения; с другой — он готов признать достоинство правителей сельджуков и вождей крестоносцев, которых нередко противопоставляет «испорченным» византийцам. Никита неоднократно апеллирует к памятникам древнегреческой мысли, хотя и остается человеком своего времени, верящим в чудеса и допускающим непосредственное вмешательство божества в развитие исторических событий (см. о нем ниже, стр. 387).
К византийской хронографии принадлежит также небольшое сочинение первой половины X в., начало и конец которого не сохранилось: оно было условно названо «Жизнеописанием патриарха Евфимия» или «Псамафийской хроникой». Внешней канвой его является рассказ о жизни игумена Псамафийского монастыря Евфимия, который сделался константинопольским патриархом (907—912 гг.); по существу же оно рисует картину сложной политической борьбы в Константинополе на рубеже IX—X вв.
Примерно в то же время было написано сочинение фессалоникийца Иоанна Камениаты (Εις την αλωσιν Θεσσαλονιχης), содержащее описание его родного города и рассказ о взятии Фессалоники арабскими войсками в 904 г.24Камениата сам пережил все ужасы арабского штурма и некоторое время находился в плену; его бесхитростное и далекое от героизации действующих лиц повествование возникло как результатличного опыта и впечатлений и потому особенно ценно для исследователя.
К хронографии примыкает другая группа памятников, содержащих обильный материал, но расположенный не в хронологической последовательности; это поучения и наставления, авторы которых неоднократно ссылаются на исторические примеры. Сюда относятся в первую очередь несколько сочинений императора Константина VII Багрянородного: «Об управлении империей» «О фемах», «О церемониях константинопольского двора»25. Константин располагал обширным архивом, которым пользовались, по-видимому, и некоторые хронисты X в. Его сочинения содержат множество фактов, не известных по другим источникам: в частности, книга «Об управлении империей» сообщает уникальные сведения об отношении Византии с соседними народами в первой половине X в., в том числе с Русью. Однако во многих случаях (особенно это заметно в книге «О фемах») Константин довольствуется пересказом старых книг, и обрисованные им отношения уже не соответствуют действительности, к искажению которой ведет также присущая царственному автору тенденция преувеличивать мощь Византии и рассматривать как часть владений империи давно уже потерянные земли.
Разнообразные сведения по истории содержатся также и в поучениях Кекавмена (XI в.), условно названных «Советы и рассказы» (см. о нем ниже, стр. 381). Здесь наряду с наставлениями, как должен I вести себя придворный или правитель провинции (наставлениями, весьма ценными для характеристики быта византийской знати), мы находим рассказы о столкновениях с соседними народами и о восстаниях в провинциях; эти события нередко иливовсе не освещены в современных хрониках, или освещены крайне бегло.
Третья группа нарративных источников — житийная литература (общую характеристику агиографии см. выше, стр. 12). Относительное значение житий как исторического источника для периода начиная с середины IX в. значительно меньше, чем для времени иконоборчества. При этом наиболее содержательные жития относятся преимущественно к IX—X столетию, тогда как более поздние агиографические памятники становятся, за редким исключением, схематичными. Некоторые жития богаты материалом по истории политической и особенно церковной борьбы; таково, в частности, «Житие патриарха Игнатия», принадлежащее перу Никиты Пафлагона и являющееся одним из важнейших (несмотря на откровенно выраженную тенденциозность) источников для истории церковных смут второй половины IX в. В большинстве же случаев жития лишь мимоходом упоминают о политических событиях (например, в «Житии Василия Нового» упоминается поход русского князя Игоря на Византию), но зато сохраняют многочисленные бытовые картинки, существенные особенно для изучения византийской провинции.
Наконец, к числу нарративных источников мы можем отнести беллетристические произведения в стихах и прозе, сюжетом которых иногда являются реальные исторические факты, а по большей части — вымышленные и обобщенные события. Однако разбросанные в этих памятниках намеки могут представлять известную ценность для воссоздания если не самого хода событий, то во всяком случае отношения к этим событиям тех или иных общественных группировок. Кроме того, стихотворения византийских поэтов X—XII вв. (Иоанна Геометра, Феодора Продрома, Иоанна Цеца и др.) содержат разнообразные, далеко еще недостаточно использованные данные для изучения быта и мировоззрения византийского общества.
Особую группу источников составляют памятники византийского ораторского искусства — речи и письма, ценность которых заключается в том, что они создавались, непосредственно по горячим следам описанных в них событий и поэтому стоят ближе к реальной действительности, чем нарративные памятники, возникавшие много времени спустя по воспоминаниям, заметкам или рассказам. Так, в речах известного уже нам византийского историка Никиты Хониата мы встречаем иногда иное и, надо сказать, более точное описание событий, чем в его хронике, написанной много позднее этих речей. Однако парадное многословие, свойственное византийскому красноречию, нередко обволакивает реальное историческое зерно, составляющее предмет письма или речи, такой туманной пеленой, что до него почти невозможно добраться. К тому же многие речи испорчены угодливостью по отношению к императорам, заставляющей не только нагромождать неслыханные эпитеты, но и превращатьнезначительное столкновение с противником в героическую победу.