Страница 28 из 37
Здесь мужчины и женщины из Басима образовали как бы живой коридор. Приемные дети должны были проползти по этому «коридору», а приемные их матери стонали, как стонут при родах. Потом они открывают «новорожденным» глаза. Обряд окончен. Шесть человек родились в деревне Басим!
Радостные «отцы», посадив «новорожденных» себе на плечи, несут их в деревню: «Вот они — шестеро здоровых, крепких детей!»
«Детей» бережно укладывают спать на мягкие циновки, их обмахивают от мух пальмовыми листьями, им не дают ничего самим делать. Когда они просыпаются, их ведут по деревне.
— Смотри, это дом, а это — река, а это — дерево. А вот саговая пальма! Будешь хорошим мальчиком, получишь вкусную кашу из саго. А вот это — лук со стрелами. Его надо натягивать вот так. А ну-ка прицелься хорошенько, сейчас подстрелим птицу...
И взрослый мужчина, который сам отличный охотник и не один год уже собственноручно делает луки, неумело повторяет движения приемного отца.
А женщин тем временем учат ловить рыбу.
— Ну не бойся воды! Ничего страшного, держи только сеть покрепче!..
Воспитание длится шесть дней, и шесть дней будут «новорожденные» играть с деревенской детворой, такие же голые и покрытые с головы до ног грязью, как маленькие дети. И те будут играть с ними совершенно нормально, как со своими сверстниками.
А потом на узких лодках, на носах которых скалят зубы деревянные крокодилы, шестерых приемных детей деревни Басим везут на другой берег — в деревню Варес, бывшую деревню врагов, а теперь дружественную. И когда они ступят на берег, старейшина из Басима скажет старейшине из Вареса:
— Возьми моих детей, отдай мне свое сердце.
И торжественно сломает копье.
Л. Мартынов
Дмитрий Биленкин. Догнать орла
— Смотри не залетай далеко! — Мальчик кивнул и сразу забыл наставление. Еще бы! Солнце греет, мама заботится, все в порядке вещей, и думать тут не о чем.
Он стоял на крыше дома напряженный, как тетива. Лодыжки и запястья охватывали сверкающие браслеты движков, а шлем и широкий пояс антигравитатора делали его похожим на звездолетчика — таким же подтянутым, мужественным, снаряженным. Он чувствовал, что мама тоже любуется им.
— Милый, ты слышал, о чем я говорю?
— Ну мам...
Мальчик обиженно шмыгнул носом. Щурясь на солнце, он принял стартовую позу. Вот так! «Команда готова, капитан! Есть, капитан! Уходим в Пространство, капитан!»
При чем здесь мама?
Старт!
Словно чья-то рука мягко и властно взяла его под ноги, приподняла, так что от макушки до пяток прошел холодок, и — ух! — сердце учащенно забилось, когда плоская крыша, мама на ней, деревья вокруг дома плавно и быстро стали уходить вниз.
Они уменьшались, как бы съеживались, а мир вокруг, отодвигая горизонт, расширялся. Воздух стал ощутимым и зримым. Он приятно обдувал вертикально взмывающую фигуру мальчика и от одного распахнутого вдаль края земли до другого заполнял собой все — прозрачный, бодрящий, солнечно-голубой. Чуть-чуть небрежно и горделиво мальчик помахал маме. Она стала теперь совсем крошечной. Земля уходила все дальше, делалась плоской, краски ее грубели, наливаясь тусклой синевой. Этот вид земли никогда не нравился мальчику. Он наклонил голову, биодатчики шлема уловили безмолвный приказ, и вот он уже парил, снижаясь к вспыхивающему серебру далекого озера.
Прежний антигравитатор, которым мальчик пользовался с пяти лет, слегка шумел в полете, а этот новый «Икар» был совершенно, дивно беззвучен. Ни рука, ни нога не зависали, как это было прежде, — мечта, а не машина!
Впрочем, что тут такого? Вчера хорошая машина, сегодня отличная, завтра еще лучше — иначе и быть не могло. Машины ведь тоже взрослеют.
Ближе к земле ощутимей стали мерные токи воздуха. Тело скользило в струях; чуть теплей, чуть прохладней, немножко вверх, немножко вниз, как с горки на горку, как с волны на волну. От удовольствия мальчик зажмурился.
Даже так он знал, над чем пролетает. Сухо и терпко пахнет травой — луг на пригорке. Теперь чуточку колыхнуло — низина. Горячий, смолистый аромат с земли — он над сосновым бором. Влажная, с запахом глины прохлада — берег озера. Душистая струя цветущего шиповника...
А ну-ка! В мальчике точно распрямилась пружина. Открыв глаза и вытянув вперед руки, он ринулся наискось и вниз, вниз, тараня близящуюся стену деревьев. Вокруг все мчалось и сливалось. Он был ракетой, он летел в атаку, впереди была сельва чужой планеты, там насмерть бились его друзья и он, жертвуя собой...
Та же мягкая и властная рука подхватила его вблизи сомкнутых стволов и, отяжелив перегрузкой, подняла над лесом. Как всегда... Это было обидно, что его лишали воли, но всякий раз, когда, замирая от сладкого ужаса, он пробовал вот так врезаться в преграду, спасительное вмешательство автомата доставляло ему невольное облегчение. Потому что, кроме азарта и упоения, все-таки был и страх, совсем крохотный, но все же страх, что автомат не убережет. Но он уберегал всегда, иначе и быть не могло.
Мальчик перевел дыхание. Вершины густого ельника, над которыми он плыл, порой открывали внизу темные провалы со скатами мохнатых ветвей; оттуда тянуло сырым грибным запахом. Можно, конечно, нырнуть и спокойно исследовать такую пещеру, но нет, энергия требовала другой разрядки.
Он круто взмыл вверх и кувыркался, переворачивался, вертелся, пока все зеленое, голубое, солнечное не закружилось в глазах радужным колесом. Тогда он лег на спину.
Мало-помалу мир встал на место. Теперь в нем были тишина и покой. Над головой синело небо, в которое нельзя было смотреть без прищура и которое звало взгляд вдаль, вдаль.
Ослепительная белизна редких кучевых облаков тоже манила, но это было совсем не то. Внутри облаков промозгло, зябко и скучно. Облака годятся разве что для шумной игры в прятки, когда под тобой столько белоснежных, соблазнительных издали гротов, невесомых арок, причудливых мостов, но все это зыбко, изменчиво, и нужен точный расчет, чтобы туманное укрытие вдруг не растаяло в самый неподходящий момент. Да, играть там в прятки — это здорово! И еще отыскивать радуги. Радуг там, конечно, много, но надо найти великолепную, такую, чтобы все признали — лучше нет.
А ведь он когда-то боялся летать. Судорожно хватался в воздухе за отцовскую руку. Смешно! Глупый он был тогда. И год назад, как вспомнить, тоже был еще глупый: мечтал пролететь сквозь радугу. Теперь-то он понимает, что такое радуга. «Каждый охотник желает знать, где сидит фазан». Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый, а все вместе — белый свет! Ну еще там ультрафиолетовый, инфракрасный... Очень даже все просто.
Он повернулся на бок. Так он лежал некоторое время между небом и землей, пока не пришло желание новых действий.
Тут он заметил парящую вдали птицу. Птицы в воздухе — что кузнечики на лугу; он давно уже, как подрос, не обращал на них особого внимания, разве что иногда с криком врывался из засады в стаю горластых ворон. Поступок, за которым дома следовало внеурочное мытье (вороны пачкали метко) и огорченные попреки: «Ведь говорили же тебе — не беспокой птиц; тебя бы вот так кто-нибудь напугал, каково?» Взрослые любят все усложнять, и если всегда их слушаться, то и пальцем не шевельнешь. Они вот никогда не врываются в вороньи стаи и не знают, какая это потеха. И еще неизвестно, кто тут кого должен бояться, — ведь стая разозленных ворон и поцарапать может... Тут ему видней, потому что в детстве ни папа, ни мама не летали по воздуху — антигравитаторов тогда не было. Даже представить трудно, как это они без них обходились.
Одинокая птица не представляла особого интереса, но, приглядевшись, мальчик внезапно насторожился. Уж слишком величественно парила птица! Такой размах крыльев мог быть только... Ну конечно же, это орел! Орел!