Страница 85 из 108
Я возвратилась к палатке Махайны. Она сидела возле костра, держа маленькую мисочку у рта Хабиба.
— Бхосла спит, — сказала она. — Ему пришлось много дней обходиться без горячей пищи и отдыха. Некоторые из коз заболели, поев ядовитого кустарника, и Бхосла с остальными мужчинами работал день и ночь, чтобы их спасти.
— Он сердится, что я сплю в твоей палатке? — Я почувствовала, что Махайна пытается оправдать поведение мужа.
— Нет, — ответила она, так усердно тряся головой, что длинные сережки хлопали ее по щекам. — Ты имеешь на это полное право.
Она произнесла эти слова уверенно, однако не смотрела мне в глаза, перебирая волосы ребенка.
— Поешь, — предложила Махайна затем, и я пальцами достала из котелка жилистые полоски мяса и стала их есть, разрывая зубами и чувствуя, как мясной сок и жир стекают у меня по подбородку. Я ела с жадностью и никак не могла насытиться.
— Я видела, как Дауд объезжает коня, — сказала я, покончив с едой.
Я вытерла руки о траву и провела пальцем по затейливому узору на серебряном браслете, подаренном мне Махайной. Мне вспомнился пот на гладкой груди Дауда и то, как мне хотелось протянуть руку и прикоснуться к ней пальцами.
Махайна издала тихий звук… означавший изумление. Я посмотрела на нее.
— Думаю, ты пойдешь к нему, — произнесла она.
Я затрясла головой, чувствуя, как сережки, раскачиваясь, бьют меня по щекам, совсем как у Махайны. По моему лицу растекся жар.
— Почему ты так говоришь? Он вождь, а я одна из ференгхи. У него две жены. А у меня есть муж.
Махайна пожала плечами.
— Твой муж не дал тебе детей. Он бьет тебя. Это достаточная причина, чтобы искать счастье на стороне.
Она произнесла эти слова так же просто, как говорила всегда. Искать счастье. Предположение о том, что в браке можно найти счастье, показалось мне странным. Для мужчины удачная женитьба означала положение в обществе. Для женщины — возможность иметь детей. Счастье? Я посмотрела на золотистый отблеск солнца, торопившегося закатиться за горы. Мы с Махайной молча сидели под темнеющим небом. Когда она уложила Хабиба, я последовала за ней в палатку и завернулась в свое одеяло. Хабиб спал на кипе кож в углу, а Махайна легла между мной и Бхослой.
Мне показалось, что меня разбудили лагерные собаки, однако сейчас они не повизгивали, как обычно, а хрипло, сердито лаяли. Я повернулась на бок, натягивая одеяло на уши, но тут приглушенный шепот заставил меня вздрогнуть и проснуться окончательно. Открыв глаза, я различила выгнутую стену палатки. Сзади до меня снова донесся шепот, на этот раз рассерженный. Это была Махайна. Опять послышались гортанные звуки, однако это оказались не собаки, а Бхосла, разговаривающий с Махайной. Его ворчание становилось все громче и настойчивее, закончившись наконец шипящим рыком. Через несколько мгновений раздался приглушенный звук выпущенных газов.
Я замерла. Простреленное плечо начало побаливать — я на нем лежала. Спать больше не хотелось. Я подождала, пока дыхание Махайны стало ровным и глубоким, перемежаясь с храпом Бхослы, затем отбросила одеяло и, стараясь не шуметь, выбралась из палатки.
В безоблачном ночном небе ярко сияли мириады звезд. Свет лунного серпа обрисовывал очертания неподвижного лагеря. Пахнущий травой и листьями ветер с гор шелестел в кронах высоких берез и изящных тополей. Я сняла козью шкуру, которой был накрыт большой глиняный горшок с водой, стоявший возле палатки, поплескала себе в разгоряченное лицо и напилась.
Затем я прошлась по лагерю. Не только мне не спалось — в одной из палаток хныкал ребенок, из другой доносились мужские голоса, из третьей — приглушенный плач. Из сумрака беззвучно появилась небольшая белая собака. Она было ощетинила загривок, однако, обнюхав мои ноги, убежала прочь, высоко подняв хвост, исполненная собственного достоинства. Почему-то, после того как собака меня признала, я почувствовала себя здесь как дома, чего никогда раньше не случалось, ни в Ливерпуле, ни в Калькутте, ни даже в Симле.
В конце концов я добралась до лошадиного загона. Меня тянуло сюда словно магнитом. Прижавшись лбом к грубой деревянной ограде, я вспомнила о Дауде рядом с золотистым жеребцом. Жеребец и трое лошадей поменьше тревожно подняли головы в своем углу. Мне хотелось позвать его по имени — Дауд. Я произнесла это словно еле слышным шепотом, и вдруг позади меня послышался шорох, и я обернулась.
Он сидел на толстом одеяле, прислонившись спиной к кедру. Рядом с ним на земле лежал брошенный чапан[36]. Неужели он услышал, как я звала его?
— Ты молишься о своей подруге? — спросил он.
Сначала я испытала облегчение, затем едва не сгорела со стыда. Мои мысли были слишком эгоистичными.
Я по-прежнему стояла у ограды. Лица Дауда видно не было, я смогла разглядеть только его вытянутые ноги в сапогах.
— Ты скучаешь по своему мужу, — заметил он. Он утверждал, а не спрашивал.
Я так устала от лжи и от секретов.
— Я тоскую по своей подруге и оплакиваю ее. Ее смерть как… как камень вот здесь, — я показала на свою грудь. «Но мне безразлично, увижу ли я когда-нибудь своего мужа», — хотелось мне сказать. Решение высказать свои мысли все крепло. — Но я не скучаю по своему мужу, — произнесла я вслух.
Я никогда не скучала ни по кому, кроме своей матери. Это чувство было мне знакомо. Но хотелось ли мне когда-нибудь находиться рядом с мужчиной, чтобы чувствовать его запах? Нет. Я подошла чуть ближе к одеялу, пытаясь рассмотреть лицо Дауда.
Неожиданно он поднялся, и я отступила назад.
— Ты должна вернуться в палатку Махайны, — сказал он.
Я хотела остаться с ним. Именно на это я и надеялась, когда пошла к загону.
Я скрестила руки на груди. Меня била дрожь, однако холодно не было.
— А почему ты не в палатке? — спросила я.
— Мне больше нравится спать под открытым небом. И я люблю быть возле лошадей, — ответил Дауд.
Он сделал шаг вперед, подобрал чапан и дал его мне.
Я взяла его и накинула на плечи. Он был теплым, связанным из разноцветных ниток, и от него пахло дымом.
— Тебе лучше уйти, — сказал Дауд, однако подошел еще ближе. Я смотрела на него во все глаза.
— Иди, Линни Гау, — произнес он.
Когда я услышала свое имя, чувства захлестнули меня с такой силой, что я повернулась и побежала прочь, через лагерь с палатками, встревожив собак.
Весь следующий день я работала рядом с Махайной, испытывая благодарность за то, что она не заговаривала со мной в присутствии Бхослы. Мне не хотелось разговаривать, я боялась говорить о вещах, которые не понимала до конца, боялась выдать свои желания.
Наконец Бхосла ушел, переодетый в чистую одежду, прихватив с собой мешок с вещами и огромное количество еды. Махайна сразу же начала напевать и болтать, я отвечала ей, однако продолжала думать о власти, которую Дауд имел надо мной.
Все мужчины, которых я знала, всегда чего-то хотели от меня: нескончаемый поток клиентов; Рэм, которого интересовали легкие деньги, заработанные мной; Шейкер, нуждающийся в любви; Сомерс, желающий получить наследство и скрыть свое истинное лицо. Все они меня использовали. Использовали, словно вещь.
Дауд не хотел ничего: кажется, он ни в чем не нуждался. Он был самодостаточным человеком. Он ничего от меня не ожидал, ни о чем не спрашивал, с ним мне не было нужды лгать о своей жизни, что я делала с тех пор, как Шейкер привел меня в свой дом на Уайтфилд-лейн. Я так устала притворяться перед всеми, кого встречала, — сначала в Ливерпуле, затем в этом неестественном подобии Англии, созданном на чужой земле.
Здесь, в Кашмире, я наконец могла быть сама собой. Никого не интересовали мое прошлое или мои поступки, и меньше всех — Дауда. Я чувствовала, как открываюсь, как отодвигаются ржавые засовы, со звуком, похожим на хлопанье крыльев взлетающих птиц.
Я открылась. Разумом, телом и сердцем. И знала, как поступлю. В прошлом я совершала отчаянные поступки, чтобы спастись, чтобы выжить, скрыть свое прошлое и добиться признания. Раньше выбор всегда был трудным и чреватым последствиями. На этот раз я приняла решение легко, не испытывая сомнений.