Страница 84 из 108
— Пойду прогуляюсь, — сказала я Махайне. Она рассеянно кивнула, доставая кипу одежды из грязного мешка, брошенного Бхослой на землю. От мешка несло п'отом.
Я прошла между палатками и вышла к загону с больной козой. Я оперлась на низкую каменную стену, лениво рассматривая изъеденное блохами животное. Недалеко от меня на стену влез мальчик, уселся там и стал свистеть. Это был высокий дрожащий звук, одновременно напомнивший мне звучание флейты и крик ястреба. Каждый раз, когда мальчик свистел, коза поднимала на него свои мутные закисшие глаза и послушно вертелась на месте, сначала в одну сторону, затем в другую.
Я взглянула на пологие зеленые холмы, окружавшие долину. За ними виднелись горы, вершины которых скрывались в облаках, цепляющихся за заснеженные пики. Может, это были те же горы, которые я видела в Симле, только в ином ракурсе? Вспоминая пометки на картах, которые я изучала в Калькутте, я задумалась о том, где сейчас нахожусь и смогу ли когда-нибудь это выяснить.
Оставив мальчика с козой, я пошла к открытой, поросшей травой площадке, на которой носилась кучка детей. Их игра была довольно жестокой. Дети гонялись за кем-нибудь из мальчиков или девочек, а поймав жертву, со смехом били ее и таскали за волосы. Насколько я поняла, суть игры заключалась в том, что жертва должна была отбиваться, до тех пор пока могла выдерживать боль. Один малыш сердито расплакался, получив удар в глаз от девочки постарше, и остальные дети отошли от него.
Изгнанный из компании мальчик, прижимая к глазу кулак, добрался до камня и сел на него, издали угрюмо наблюдая за продолжившейся игрой.
Когда дети потеряли интерес к игре и разбрелись кто куда, я направилась к лошадиным загонам. В одном из них кружил небольшой табун, а в центре другого стояла одинокая мужская фигура с коротким хлыстом в руке, в другой руке была веревка, привязанная к недоуздку дико косящего глазами золотистого жеребца, скачущего по кругу. Мужчина повернулся, и я узнала Дауда.
На нем были только штаны и высокие кожаные сапоги. Вследствие физических усилий под жарким солнцем на его груди и спине выступил пот. Дауд перевязал волосы сзади кожаным шнурком, и моему взгляду открылась сильная изящная линия его шеи. Он надел другие серьги, больше и шире предыдущих. Время от времени он выкрикивал команды храпящему животному. Лицо Дауда изменилось. Следы побоев почти исчезли. И хотя его лицо все еще оставалось бледным, оно приобрело совсем иное выражение. На нем больше не было того напряженного высокомерного безразличия, которое я наблюдала, когда Дауда тащили в тюрьму Симлы, и бдительности, которая не покидала его всю дорогу до Кашмира. Сейчас оно было выразительным, открытым и непосредственным.
Он меня не видел. Я оперлась руками о верхнюю перекладину загона и смотрела. Наконец конь выбился из сил и остановился, опустив голову, тяжело дыша и раздувая ноздри. Тихо разговаривая, Дауд приблизился к нему и положил ладонь на широкий лоб животного. Жеребец резко вскинулся, в воздух полетели клочья пены, но конь не сдвинулся с места. Глядя ему в глаза, Дауд очень медленно издал долгий тихий свист, как тогда с Расулом, когда конь задрожал от страха в пещере. Жеребец снова опустил голову. Дауд наклонился и прижался лбом к золотистому лбу животного. Они неподвижно стояли по меньшей мере минуту. Затем Дауд осторожно потянул за веревку и пошел к воротам. Конь последовал за ним. У ворот Дауд снял с него недоуздок, и животное побежало по загону, взбрыкивая от радости, словно жеребенок. Дауд с улыбкой смотрел на него, затем открыл ворота и выскользнул из загона. Когда он снова их закрывал, я подала голос:
— Великолепный конь.
Он взглянул в мою сторону.
— Да, — последовал ответ.
Что-то в выражении его лица изменилось, оно стало более замкнутым. Я пожалела, что стала тому причиной. Дауд обмотал ремешки хлыста вокруг руки.
— С тобой хорошо обращаются?
Я кивнула. Мне хотелось что-то сказать, но меня вдруг охватили смущение и тревога.
— Ты одета как бакривар, пастушка, но твои волосы и лицо — они не соответствуют одежде.
Он направился ко мне, и мое дыхание участилось, но Дауд прошел мимо. Я почувствовала терпкий запах его блестящей от пота кожи.
— Подожди, — сказала я, и он снова повернулся ко мне. — Я… Когда я смогу вернуться?
Прежде чем заговорить, Дауд некоторое время изучал облака у меня над головой.
— Если хочешь, я могу сделать так, чтобы ты уехала завтра.
Он ждал ответа. Почему я не сказала: «Да! Да! Я должна уехать завтра, как можно скорее!»?
— Однако это может оказаться непросто, — неожиданно добавил Дауд.
— Почему?
Он начал перебирать заплетенные в косички мягкие сыромятные ремешки своего хлыста. Я смотрела на его руки.
— В лагере есть только один гуджар, которому я могу доверить провести тебя через горы, и это наш единственный конюх. Поездка в Симлу и обратно займет семь или восемь дней. За эти восемь — или, может быть, десять — дней мы закончим объезжать лошадей, прежде чем перегонять их в Пешавар. В это время конюх будет нам просто необходим. Но я пообещал доставить тебя в Симлу. Если ты очень хочешь уехать, я позабочусь…
— Нет.
Неужели я сказала «нет»?
Теперь на лице Дауда появилось любопытство. Он похлопал хлыстом по бедру.
— Разве твой муж не будет волноваться?
Я не ответила.
Хлыст в его руке замер.
— Значит, ты пробудешь в лагере еще некоторое время? Таково твое желание?
Прошло по меньшей мере десять секунд, и я ответила:
— Да, таково мое желание.
— Да будет так, — сказал Дауд, затем развернулся и ушел, оставив меня одну в неподвижном, разреженном воздухе Кашмира. После его ухода мне стало одиноко.
Глядя, как он уходит, я поняла, как называлось это непонятное мне чувство: страсть.
Глава тридцатая
Что я знала о страсти? Я думала, что это чувство, возникающее в определенных частях тела, которые для этого предназначены, когда же оно удовлетворено, то снова впадает в спячку. Я и представить себе не могла, что страсть способна жить своей собственной жизнью, что она наполняет все тело и влияет даже на мысли. Что от нее невозможно избавиться. Мне понадобилось почти двадцать лет, чтобы это понять, несмотря на то что семь из них — между одиннадцатью и семнадцатью — меня использовали как предмет для утоления страсти. Вернее, меня использовали для утоления похоти, и в тот самый момент, когда меня охватила страсть, я осознала, в чем заключается разница между этими двумя понятиями.
И почему ощутить это всеохватывающее чувство, сводящее вместе мужчину и женщину, мужчину и мужчину или женщину и женщину, я смогла, только встретив этого человека, который не имел никакого отношения ко мне и к моей жизни и, судя по всему, абсолютно мной не интересовался? Возможно, в этом как раз и заключается непостижимость страсти, перед которой ее жертвы бессильны.
Дауд уходил прочь. Он ни разу ко мне не прикоснулся, за исключением тех случаев, когда обхватывал за талию, чтобы посадить или снять с Расула. Я знала, что он растер грязь — осторожно — вокруг раны на моем плече, после того как вынул пулю, но тогда я лежала без сознания.
Должно быть, он уже проклинал свое импульсивное решение забрать меня тогда с поляны, возможно, даже жалел о том, что совесть заставила его взять меня с собой в Кашмир, что значительно снизило скорость его передвижения. Когда я появилась в одежде пастушки, во взгляде Дауда появилось легкое удивление. Я знала, какой он меня видит — маленькой и слабой, не идущей ни в какое сравнение с сильными, умелыми женщинами, окружавшими меня сейчас. Но почему-то меня волновало то, как его длинные пальцы играли с рукоятью кнута, его грудь… Я почувствовала, как что-то шевельнулось где-то в глубине моего тела, внизу живота, отчего я вся сделалась мягкой и податливой, словно воск.
Я оставалась у загонов, пока воздух не стал прохладнее, а от сильного запаха жарящегося мяса мой рот не наполнился слюной. Не помню, когда я в последний раз испытывала такой голод. Мне были хорошо знакомы сосущие спазмы пустого желудка, однако сейчас все было по-другому. Я ожидала трапезу с предвкушением, новым для меня, с желанием, которое сочеталось с остальными взбудораженными чувствами.