Страница 71 из 108
Фейт время от времени читала, но ни разу не достала свой альбом для зарисовок. Однажды днем, когда миссис Партридж спала в постройке в задней части лодки, а мы с Фейт сидели в креслах, моя подруга заговорила со мной:
— Линни, когда у тебя будет ребенок? Вы с Сомерсом женаты уже больше года.
Я наклонилась, чтобы почесать Нила за ухом.
— Я не знаю.
— Разве ты не ждешь этого с нетерпением?
Я подумала о детях англичан — тех, кто выжил, несмотря на трудные роды, жару и болезни. Почти все они были бледными и апатичными. Посещая уроки поло и верховой езды и учась отдавать приказы своим айям, они всегда были одеты как взрослые и носили крошечные пробковые шлемы. Как сообщила мне Мэг Листон вскоре после нашего приезда в Калькутту, в Индии не было детей старше шести лет. Я вспомнила многочисленные маленькие могилы на кладбище при церкви Святого Иоанна. Я вспомнила о моей крошке Фрэнсис, покоящейся под падубом. Я знала, что, приняв предложение Сомерса о замужестве, я тем самым лишила себя возможности еще когда-нибудь ощутить, как во мне растет ребенок.
— Линни, ты хочешь родить ребенка? — спросила Фейт, когда я не ответила.
— Полагаю, что все в руках судьбы, — ответила я, обрадовавшись тому, что за поворотом реки показалось селение и у меня появилась возможность сменить тему разговора.
В конце каждого дня, когда мы останавливались на ночь и баржи вставали на якорь, барочники выстраивались в очередь перед миссис Партридж, и она вкладывала в загрубевшие руки каждого из мужчин обещанное количество рупий. Затем они спрыгивали с плоскодонки и отправлялись на баржу к слугам, где им выдавали по деревянной чашке риса, приправленного карри, чаппати[28] и миску с фруктами. Если мы делали остановку вдали от поселений, барочники просто ложились спать на открытой палубе, отпугивая москитов с помощью дымящихся жаровен. Для нашей безопасности несколько човкидаров дежурили ночью, сменяя друг друга и не спуская глаз с нашей «флотилии». Если же мы устраивали привал недалеко от города после еды, некоторые из мужчин тихо исчезали. На следующее утро я замечала, что, несмотря на то что количество барочников оставалось неизменным, сами они, кроме главного човкидара, постоянно менялись.
Достигнув места слияния Ганга и Джамны, наши баржи направились по Джамне. Наконец мы миновали Дели. На позолоченных куполах и острых шпилях храмов и мечетей города играло солнце. До нас доносились приглушенные расстоянием звуки, знакомые мне по жизни в Калькутте: звон колоколов и монотонные напевы, выкрики и смех. Спуски к реке были заполнены стоящими и сидящими людьми, в самой реке купались и стирали одежду. Сидевший на плечах у отца ребенок помахал нам рукой. Я помахала ему в ответ. Когда город уже скрывался из виду, закатное солнце окрасило его белые здания во все оттенки желтого и оранжевого.
Река, становившаяся все более и более спокойной, наконец привела нас к маленькому селению, где баржи остановились. Здесь можно было нанять повозки и животных, а также людей, которые будут нести нас в паланкинах. Путешествие по воде заняло три недели, и теперь мы были готовы преодолеть оставшееся расстояние по суше.
Час спустя мы стояли на узкой дороге, которая, кажется, вела прямо в горы. Слуги погрузили тяжелые сундуки и ящики на повозки, запряженные неуклюжими волами.
— Садитесь в паланкины, — распорядилась миссис Партридж.
Она разместилась на набитом соломой матрасе внутри одного из одноместных паланкинов и застегнула занавески на пуговицы. Фейт последовала ее примеру. Я забралась в тот паланкин, который предназначался для меня, но не стала задергивать занавески. Как только четверо носильщиков подняли его на плечи, меня сразу же отбросило назад. Дорога вела круто в гору, и в паланкине невозможно было сидеть. Я легла на спину (рядом со мной, положив голову мне на грудь, примостился Нил) и стала смотреть на грубую каменную стену, тянущуюся вдоль дороги. Сквозь трещины в ней проросли крошечные алые цветы и лишайники, свидетельствующие о прохладе.
Возле русла пересохшего ручья носильщики затянули ритмичную монотонную песню, прерываемую их тяжелым дыханием. Прислушавшись, я с удивлением поняла, что песня была о миссис Партридж и в основном состояла из замечаний по поводу ее обширного зада и голоса, такого же пронзительного, как у гиены в течку. Интересно, насколько хорошо миссис Партридж знала хинди?
На протяжении шести дней нас поднимали вверх по крутым горным тропам. На ночь мы останавливались и устраивались на ночлег в палатках или в простых придорожных хижинах, построенных из тростника предыдущими английскими путешественниками.
По ночам я любила выходить из палатки или хижины и сидеть у костра. Сумерки сгущались очень быстро, птицы смолкали, и лес вокруг нас казался необитаемым. Сладкий запах дыма отгонял москитов. Незамысловатая еда казалась вкуснее всего, что мне приходилось есть в лучших домах Калькутты. Я хорошо спала и по утрам просыпалась сильной и бодрой.
Наконец мы приблизились к Симле и остановились в нижней части предгорья, овеваемые горным ветром. Как только носильщики отдохнули, мы начали подъем. Я больше не могла оставаться в паланкине, поэтому вылезла из него и пошла пешком. Холмы поросли алыми рододендронами, яркими, как огонь. Когда мы, поднимаясь по горной дороге, окруженной темными соснами, добрались до границы города, я была очарована его величием.
Горное поселение, широким полумесяцем огибавшее гору Жако, было построено на высоте семи тысяч футов над уровнем моря. Здания здесь напоминали английские дома. Тут было много деревянно-кирпичных коттеджей, но все они несли на себе отпечаток Индии. По крытым черепицей крышам карабкались обезьяны, а в густых рощах кричали майны[29] и сороки. Я увидела шпили церквей и крытые навесы индийского базара. Миссис Партридж знала дорогу к нашему снятому на три месяца бунгало. Как и большинство остальных строений, оно носило исковерканное английское название «Констанция-коттедж».
В отличие от нашего шумного дома в Калькутте бунгало оказалось небольшим деревянным оштукатуренным домиком с крытой тростником крышей. Внутри располагались три спальни, столовая и большая гостиная с нехарактерным для Индии камином. Кухня, как обычно, ютилась в отдельной небольшой постройке за домом, недалеко от хижин слуг. Я бегала от окна к окну, раскрывая деревянные ставни. Из гостиной и из маленькой спальни в передней части дома открывался вид на огромные величественные вершины Гималаев, увенчанные снежными шапками, на фоне синего неба. Из столовой и двух спален побольше в задней части дома виднелись пологие, покрытые деревьями холмы, спускающиеся в коричневую равнину, а вдали тонкими коричневато-желтыми ленточками вились Сатледж[30] и Ганг.
— Ну разве здесь не чудесно?!
— Да, да, ты права, — согласилась Фейт, и я, подчиняясь порыву, схватила ее за руки и пустилась в пляс. Но она не пошевелилась, не отрывая глаз от гор.
Миссис Партридж неодобрительно посмотрела на меня, хромая, вошла в самую просторную из спален и захлопнула дверь. Затем до нас донесся тяжелый вздох и скрип деревянной кровати. Фейт сделала движение, словно мои руки причиняли ей боль, и я ее отпустила. Она вошла во вторую спальню в задней части дома и бесшумно закрыла за собой дверь.
Глава двадцать шестая
20 мая 1832 года
Дорогой Шейкер,
удастся ли мне описать тебе Симлу? Я много писала о ней в своем дневнике и молюсь, чтобы ты смог увидеть, услышать и прочувствовать то, что пережила я, пока я буду рассказывать тебе об этом странном месте, переписывая отрывки из моего дневника, которые позволят мне сохранить память о Симле, а тебе — получить представление о моей нынешней жизни.
Возможно, проще всего передать общее впечатление, сказав, что весь городок — это искаженный до неузнаваемости образ Англии —ее дрожащее отражение в индийском зеркале. Это действительно Чота Вилаят — Маленькая индийская Англия, — как ее часто здесь называют.