Страница 40 из 108
— Я поеду в Индию, Шейкер, — тихо произнесла я. — Думаю, что я действительно люблю тебя. Но не так, как жена любит мужа. И я также думаю, что если бы я была способна полюбить мужчину, то этим мужчиной стал бы ты.
Он сглотнул.
— Значит, я должен принять эти слова и удовлетвориться ими?
Мы молча сидели, не притрагиваясь к остывающему чаю.
— Но ты можешь пообещать мне кое-что? Дай слово, что, если в Индии дела у тебя пойдут не так, как ты рассчитываешь, и ты решишь вернуться в Англию, ты вернешься ко мне.
— Я же сказала тебе, что не могу…
Шейкер не дал мне закончить.
— Не для того, чтобы выйти за меня замуж, я ведь понимаю тебя, Линни. Ты рассказала мне о своих чувствах, и я больше не буду ни о чем просить тебя. Но если тебе когда-нибудь понадобится крыша над головой или дружеская поддержка, я сделаю все от меня зависящее, чтобы тебе помочь.
Я привстала и погладила его по щеке.
— Однажды ты встретишь женщину, гораздо лучше меня, которая сможет полюбить тебя так, как я не могу. И ты забудешь обо мне, ведь так и должно быть.
Мы так и не притронулись к пирогу. Словно по молчаливому согласию, мы оставили недопитый чай и вышли на улицу. Небо посветлело, облака поднялись выше, воздух был свеж и по-летнему ароматен. До нас донеслись веселые крики детей, играющих неподалеку. Я взяла Шейкера под руку, а он прикрыл мою ладонь своей, и мы медленно молча зашагали к дому на Уайтфилд-лейн.
Той ночью я поднялась в его комнату. Он лежал с открытыми глазами, повернувшись лицом к двери, словно ждал, когда я ее открою. Мне пришло в голову, что, возможно, он ждал меня и в другие ночи, хотя, когда я в первый раз предложила себя Шейкеру, чтобы отблагодарить его единственно доступным мне способом, он повел себя так, словно счел мое поведение унизительным.
Я опустилась на колени перед кроватью, одетая только в тонкую ночную сорочку, и погладила его по голове. На этот раз Шейкер не отвернулся: вместо этого он сел на кровати и откинул одеяло в сторону. Сначала я подумала, что никогда не перестану быть шлюхой, всегда готовой предложить свое тело. Но потом испытала замешательство — я вдруг поняла, что собираюсь отдаться Шейкеру не только из благодарности, но и желая ему помочь.
Я сняла сорочку через голову, позволяя Шейкеру увидеть меня при свете луны. Он сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Когда я села рядом с ним, Шейкер выдохнул. Мы легли лицом друг к другу и теперь дышали в унисон. Его рубашка пахла карболовым мылом. Поцеловав Шейкера в губы, я ощутила слабый, приятный аромат петрушки. Как только не использовали мой рот, но я никогда раньше не целовалась. Прикосновение чужих губ оказалось приятным.
Медленно, осторожно Шейкер обнял меня, и его губы шевельнулись, отвечая на поцелуй. Он весь дрожал, и я почувствовала, что ему хватило одного-единственного нежного прикосновения, чтобы испытать возбуждение.
Я легла на спину, увлекая Шейкера за собой, и своей рукой — его руки слишком сильно дрожали — направила его внутрь себя. Я лежала не двигаясь, обхватив его бедра коленями. Через некоторое время неконтролируемая дрожь утихла, и мы неторопливо и слаженно, словно уже не в первый раз, вместе начали двигаться. Его щека, касавшаяся моей, была мокрой от слез.
Когда все закончилось, Шейкер лежал совсем неподвижно. Казалось, его дрожь ушла из его тела вместе с семенем. У меня стоял комок в горле, когда я смотрела, как он со все еще влажными ресницами спит на моей изуродованной груди. Шейкер был порядочным человеком, ему можно было довериться. С ним я была бы как за каменной стеной.
Но я также с печальной уверенностью знала, что надежность — не единственное, чего я хочу от жизни.
Глава шестнадцатая
Когда мы отчаливали от ливерпульской пристани, я стояла на палубе и смотрела на серый дым над заводскими трубами. Под ногами вздрагивала палуба. Здесь пахло железом — якорями, цепями, корабельными креплениями и крюками. Запах смолы воскресил в памяти образ Рэма Манта и его рук.
Мои собственные руки сейчас держались за влажный от тумана поручень. Я уплывала отсюда, уплывала, совсем как в своих мечтах, из этого города, который принес мне столько страданий. «Это не моя настоящая жизнь» — слова Китаянки Салли звенели у меня в ушах. И теперь я плыла к какому-то новому месту, которое станет началом моей настоящей жизни.
Я смотрела, как дымоходы Ливерпуля становятся все меньше. Я вспоминала Шейкера, стоящего на пристани, его очерченный светом силуэт и то, как он поднял руку в последнем прощальном жесте.
Август 1830 года
Мой дорогой Шейкер,
прошло уже больше месяца с того дня, как на фрегате с высокими мачтами мы покинули Ливерпуль. Сегодня у меня день рождения. Мне исполняется восемнадцать, и, чтобы отпраздновать это событие, я пишу тебе письмо. Я знаю, что на доставку этого письма уйдет несколько месяцев, но мне как-то странно одиноко сегодняшним вечером, а я всегда успокаиваюсь, водя пером по бумаге. Я каждый день делаю записи о жизни на корабле в дневник, который ты мне подарил на прощание, — но сегодня мне хочется обратить свои слова к тебе. Я никогда раньше не писала письма. Это первое.
Жизнь в море дается мне так легко, словно я родилась здесь. Сейчас я вспоминаю своего отчима: у меня на руке есть родимое пятно в форме рыбы, и он часто говорил мне, что моим отцом был моряк. Конечно, я не верила ему: мне всегда больше нравилась история о моем благородном происхождении, рассказанная моей матерью, и я всегда буду верить ей. Но сейчас, на борту корабля, я ощущаю, что море говорит со мной на языке, который я понимаю.
Мы живем в тесной и не очень чистой каюте под палубой, от других женщин нас отделяет только натянутая парусина. Здесь мало света и свежего воздуха, а двери открываются прямо в третий класс. Мы с Фейт делим крошечную каюту с полной бледной женщиной неопределенного возраста — миссис Кавендиш. Она живет в Дели уже четырнадцать лет и много раз путешествовала этим рейсом. После визита домой она возвращается к своему мужу, генералу Индийской армии.
Миссис Кавендиш, как самая старшая из нас, заняла кровать возле двери, и нам с Фейт пришлось удовольствоваться веревочными гамаками. Фейт приуныла от перспективы несколько месяцев спать в гамаке, но мне очень нравится засыпать каждую ночь под убаюкивающую качку волн, чувствуя, как распутывается туго смотанный клубок моей предыдущей жизни.
Я учусь играть в карты —в вист и пикет, в экарте и мушку. И теперь всегда прошу разрешения понаблюдать за игрой, чтобы запомнить правила.
Время от времени здесь устраивают танцы, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы научиться танцевать и в дальнейшем не испытывать неловкости в подобных ситуациях. Ты когда-нибудь танцевал? Не помню, чтобы ты когда-либо упоминал об этом. За время путешествия я уже освоила менуэт и кадриль. Когда море спокойно, некоторые из пассажиров выносят на палубу свои скрипки, кларнеты и виолончели и начинают играть. Я все время меняю партнеров — и это несмотря на то, что б'ольшая часть пассажиров — женщины!
Шейкер, тебе не кажется, что большинство людей тратят слишком много времени на заботу о своей внешности и на выходы в свет, чтобы посмотреть на других и показать себя? Я заметила это, пока приобретала полезные умения. Фейт, когда у нее хорошее настроение, только об этом и говорит — о танцах, салонах и о званых вечерах, которые мы с ней будем посещать. Она даже не замечает, что все мне в новинку, хотя я уже поняла, что Фейт, как большинство самовлюбленных людей, редко замечает то, что происходит вокруг.