Страница 39 из 65
И тут он вдруг улыбнулся и, поцеловав ее в губы, прошептал:
— Терпение.
— Я не желаю больше ждать. — Артемис вызывающе посмотрела на него; ей ужасно хотелось узнать, как все будет происходить, что она будет чувствовать и станет ли после этого другой женщиной.
Максимус снова ей улыбнулся, и в этот момент его пальцы добрались до нежных завитков меж ее ног. А в следующее мгновение, почувствовав, как он осторожно раздвигает их, Артемис замерла в ожидании. Он же заглянул ей в глаза и прошептал:
— Ты влажная…
Артемис нахмурилась, не зная, хорошо это или плохо.
— Влажная для меня, — добавил он с улыбкой.
Значит, хорошо. И она вздохнула с облегчением.
А он вдруг опустил в ее складки большой палец и, нащупав бугорок, надавил на него. Артемис непроизвольно приподнялась, и все ее тело словно запело от незнакомого ощущения. Максимус же снова надавил, и в тот же миг его палец скользнул в ее лоно.
Закусив губу, Артемис смотрела на него, не отрывая взгляда. «Продолжай, продолжай, продолжай…» — мысленно твердила она.
— О Господи!.. — выдохнул герцог, и его ноздри внезапно затрепетали. В следующее мгновение он снова ее поцеловал.
— Максимус, быстрее, — задыхаясь, пробормотала Артемис.
Он замер на мгновение, потом спросил:
— Вот так? — И пошевелил пальцем.
— Да… — Она закрыла глаза. — Да, о-о… да!..
Целуя Артемис с неспешной основательностью, Максимус поглаживал ее своими длинными пальцами, и каждое его прикосновение все ярче разжигало пламя ее страсти, и она ликовала, чувствуя себя распутной — и свободной.
В какой-то момент, прервав поцелуй и зажав губами ее сосок, Максимус стал все быстрее двигать пальцем, вошедшим в ее лоно, и ей показалось, что внутри у нее… словно что-то взорвалось. Артемис содрогнулась и выгнулась, а по всему ее телу одна за другой прокатились волны жгучего блаженства. И в тот же миг она, как ей почудилось, обрела какой-то новый мир.
Открыв глаза через минуту-другую, Артемис увидела, что герцог внимательно смотрит на нее.
— Тебе понравилось? — спросил он.
Она молча кивнула — не могла вымолвить ни слова. А он внезапно зажмурился и, опустившись на нее, со стоном пробормотал:
— Больше уже не могу… — В следующее мгновение Максимус стремительно вошел в нее, так что она едва не задохнулась. — Сейчас, — буркнул он и, взяв ее за ноги, развел их пошире, после чего вдавил ее в матрас своим огромным телом.
Артемис невольно вскрикнула, а он, взглянув на нее, с ласковой улыбкой сказал:
— Будь храброй.
Артемис посмотрела на него с удивлением, — а потом ей вдруг стало больно, и она снова вскрикнула. «Неужели я действительно этого хотела?» — промелькнуло у нее.
— Не бойся, прекрасная Диана. — Максимус опустился и потерся губам о ее нос, а затем сделал стремительный выпад.
Она почувствовала обжигающую боль и судорожно вздохнула. Но боль — это неважно, ведь она названа в честь Артемиды, а богиня может вынести любую боль. Гораздо важнее, что теперь он был в ней, стал ее частью. И эта близость, это слияние с ним — такое запомнится на всю жизнь. Впрочем, и сама ее жизнь совершенно изменилась. Потому что в этот момент, здесь и сейчас, этот огромный сильный мужчина принадлежал только ей — и не имело значения, причинял он ей боль или нет.
Продолжая внимательно следить за ней, Максимус шевельнулся, наполовину вышел из нее, а потом медленно снова погрузился.
И эти его движения, казалось, зажгли в ней какую-то искру — не тот огонь, что был раньше, но возникло… что-то теплое и даже приятное. Она взяла в ладони его лицо и пошире раздвинула ноги. А он вдруг застонал — словно от боли — и пробормотал:
— Обхвати меня ногами, Диана.
Она подчинилась, и новая поза дала ему возможность погрузиться в нее еще глубже. И в тот же миг он начал двигаться быстрее и при этом то и дело шептал:
— О Диана, моя Диана…
Она коснулась его губ, и он, поймав ртом ее палец, осторожно прикусил его.
Артемис чувствовала, как его живот терся о ее живот, как его твердая плоть скользила в ее влаге, как его грудь касалась ее сосков, — и все это ей очень нравилось. Боли уже не было, осталось только ощущение близости — животной близости. Возможно, она была не права, возможно, именно это тот самый момент, когда женщина ближе всего к дикому животному: когда ее ничто не сдерживает, когда она ни о чем не думает, когда нет никакого общества, говорящего ей, что она должна и что не должна делать — когда она свободна от всего на свете.
Внезапно Максимус задрожал, и голова его запрокинулась; войдя в нее в последний раз, он содрогнулся всем телом, и Артемис, глядя ему в лицо, почувствовала, как в нее выплеснулось его горячее семя.
Что бы ни случилось с ней на следующий день или в оставшейся жизни, она точно знала: этот момент навсегда останется с ней.
Когда Аполло в первый раз пришел в себя, он решил — но только на мгновение, — что уже умер.
Ему было тепло. Руки, ноги, лицо и все тело, разумеется, болели, но удивительное тепло и его мягкое ложе вызвали у него мысль о том, что он, возможно, оказался в каком-то очень хорошем месте — вероятно, в раю.
А потом он вспомнил Ридли. Вспомнил глаза надзирателя и кривившую его губы безжалостную ухмылку…
Аполло в ужасе содрогнулся, и ему показалось, что его вот-вот вырвет, однако у него изо рта потекла лишь желчь, зеленая и отвратительная.
И в тот же миг раздался голос, а затем чьи-то руки взяли его за плечи.
Руки были мужскими, и Аполло, вздрогнув, быстро повернулся и взглянул на нападавшего. Незнакомец тотчас же вскинул руки вверх, как бы призывая его успокоиться. Он был высоким и довольно жилистым, но в нормальной обстановке Аполло такого не испугался бы. Однако сейчас обстановка не была нормальной — и, вероятно, никогда уже не будет нормальной.
— Милорд, я Крейвен, камердинер герцога Уэйкфилда. Вы в его доме и вы в безопасности. — Незнакомец произносил слова так, как будто старался успокоить дикое животное… или безумного человека.
Аполло привык к такому тону, поэтому, не обращая внимания на сказанное, осмотрелся. Он лежал на низкой кровати или на койке в просторной, но сумрачной комнате. Рядом с койкой и стулом Крейвена стояла железная жаровня, наполненная раскаленными углями; несколько мерцающих свечей создавали пляшущие узоры на древних арочных сводах и колоннах; и здесь стоял отчетливый запах сырости.
Что ж, если это и впрямь дом Уэйкфилда, то выходит, он, Аполло, очень ошибался, представляя себе, как живут герцоги.
Аполло снова повернулся к камердинеру, чтобы спросить, как он попал сюда, что с ним произошло и где герцог… Но он не смог произнести ни слова, лишь почувствовал острую боль в горле.
И тогда Аполло понял, что не может говорить.
Глава 12
Так вот, этот Тэм был подростком самым обычным во всех отношениях, если не считать того, что у него была сестра-близнец по имени Линч. Они с сестрой были очень близки — как два лепестка в одном бутоне розы. Когда Линч узнала, что ее брата в ночь полнолуния захватил король Херла, она зарыдала от горя. А потом стала разыскивать всех, кто что-нибудь знал о короле Херла и его охоте, пока, наконец, не дошла до странного маленького человечка, одиноко жившего в горах. И от него она узнала, что именно должна сделать, если хочет спасти своего любимого Тэма…
— Ваша светлость… — послышался почтительный голос Крейвена.
Открыв глаза, Максимус увидел, что камердинер стоит у кровати со свечой в руке и изо всех сил старается не смотреть на женщину в постели хозяина.
— Что? Слушаю…
— Виконт Килборн пришел в себя, ваша светлость.
Мужчины говорили очень тихо, чтобы не побеспокоить спавшую даму. Но Артемис тут же проснулась и спросила:
— Как давно?
Максимус резко повернул к ней голову. Обычная женщина покраснела бы и ужасно смутилась, если бы ее застали в постели мужчины, за которым она не была замужем. Некоторые из его знакомых дам лишились бы чувств, по крайней мере, изобразили бы обморок, но Артемис спокойно смотрела на Крейвена, ожидая ответа.