Страница 56 из 89
— Мда, история… — Анджей отчаянно зачесал свою шевелюру, словно в ней завелись блохи. — Бедный Валко…
— Совсем не бедный. Если бы не он… — Веллер красноречиво ткнул в сторону в сторону подземного хода. — Да и в твоих злоключениях мессир Кальдиус виноват. Почитай — будет полезно.
Анджей принял из рук Войцеха дневник. Раскрыл на указанном месте.
Сначала он недоверчиво хмурился, но со временем его брови поднимались все выше и выше, превышая, казалось, предел указанный человеку.
Глава 14. Братство бледных
А совсем недалеко, в каких-то нескольких сотнях метрах плакал мальчик. Ему было очень и очень больно. Культя, кое-как обмотанная тряпицей, горела адским пламенем, сжигала, казалось, само нутро, выжигая любые мысли, кроме злости, обиды и безысходности.
Отрубленную кисть он потерял случайно. Задел болтающимся обрубком за кусты и тонкая полоска окровавленной кожи тренькнула и порвалась, захлестнув новой волной боли. Свернувшись в своем лежбище, мальчик тихо хныкал и баюкал страшную развороченную руку. Он плакал.
Еще больше его терзало то, что дудочка, любимая, ненаглядная, вырезанная своими руками треснула под безжалостным сапогом, и от нее остались лишь куча бесполезных щепок. Боль в истерзанной душе не заглушить ни прохладой лесного ручья, ни листьями подорожника, ни хмельным медом из сбереженного жбана. Страдания эти могла заглушить лишь кровь. Чужая кровь, жизни тех, кто сотворил с беднягой подобное. Один уже заплатил за совершенное…
Мальчик уже не плакал, лишь шмыгал едва слышно носом и бредил. На бледных щеках проступил лихорадочный румянец с явным синеватым отливом, больше похожий на трупные пятна. Глубокие тени залегли под крепко зажмуренными глазами. Душа, завернувшись в саван кровавого огня, стонала. Мальчик вспоминал, мучительно выталкивал из памяти отрывки прошлой жизни, жестокой и казавшейся такой беспросветной.
Свое детство он помнил плохо. Как не помнил и место, откуда пришел. Только смутные образы приходили порой во снах, но не более. Никакой конкретики: размытые белые фигуры, темные точки глаза, но мальчик знал, что они его любят, и что в глазах тех невидимых скрывается лишь одно: бесконечная нежность. Как же ее не доставало после!
Очнулся маленький альбинос в странной комнате, похожий изнутри на огромный бублик из шершавого теплого материала, отливающего светящейся белизной. У закругленных стен застыли поставленные на попа гладкие, будто облизанные прозрачные гробы. От тех усыпальниц отходили в стену многочисленные гофрированные шланги и тяги, пульсирующие в своем загадочном, мудреном ритме. А в гробах тех спали — знание изначально было с ним, словно и родился ведая все, что положено — его соплеменники, высокие, красивые люди с точеными лицами и мирно закрытыми глазами. Аккуратные губы чуть раздвинуты в вечной полуулыбке. Такие живые! Ох, если бы это так и было, но, кроме того, мальчик знал и то, что все они мертвы, что навечно погас светоч разума под своим бледным челом.
Красиво и грустно. Мальчик поспешил покинуть сверкающую усыпальницу: соседство с мертвецами тяготило его. Оглушающая тишина в голове, вечно заполненного несмолкаемым говором соседей, гнала его прочь, в поисках иных, таких же прекрасных… и живых.
Но снаружи было еще хуже, темно и душно. Страшно. Жуткие рогатые существо были здесь хозяевами. Ненадолго.
Они не ведали сил своего мозга, хранили ментальное молчание и были беспомощнее новорожденных младенцев. Подчинить их своей воле не составило труда даже мальчику, слабому и напуганному.
Рогатые приносили еду: крыс, огромных жуков и слизней. С утробным довольством заглатывая жутковатую еду практически целиком, давясь и захлебываясь тягучей слюной. Огромные блюдца глаз смотрели преданно и рассеянно, как глаза любого незрячего существа. Не слишком умны они были, но мальчик, забираясь в самые древние участки их мозга, узнал много интересного о происхождении подземного населения. Времени много, чтобы узнать: мир не ограничивается черными чертогами древнего подземного города.
Тогда он погнал рогатых на поверхность, заставил долбить твердую скорлупу, из которой сложены стены его невольного узилища, но примитивные орудия в руках дикарей не многое могли сделать. Тогда мальчик впал в некое подобие очень глубокого сна, вернулся все-таки в один из стеклянных саркофагов, и выпал на время из внешнего мира.
Время текло, годы шли за годами, но маленький альбинос не рос, оставаясь все таким же юным в прозрачной скорлупе анабиоза.
Разбудил его грохот, оглушающей волной прокатившийся по подземелью. Непоколебимые своды сотряслись от невиданной яростной силы. Проблеск живого и пытливого разума дотронулся до ментальных щупов мальчика и пробудил его от вечного сна.
Он жадно потянулся к новоприбывшему. Коснулся холодной ладошкой ментального воздействия чужого разума, и словно к раскаленной сковородке прикоснулся. Пришелец был знатно подготовлен: единственное, что удалось увидеть в оголенной паутине нервов и серых клеток, страшное, чудовищное любопытство, жажда познания. Разум, охваченный столь сильным желанием, становиться словно бронированный: только опытный ментат сможет наладить связь, да и то слишком хрупкую.
Знание приходили из дремучих глубин памяти. Может быть, альбинос не знал, кто такой ментат, но ясно осознавал, на что он способен. Невдомек только было мальчику, что его возможности простирались далеко за пределы отведенного его народу, затерянного в страшных звездных глубинах.
Испугавшись, мальчик собрался было натравить на вторженца своих рогатых почитателей, но вовремя остановился: откуда, как не снаружи мог он появиться. Свобода! Манящий призрак, крутившийся раньше где-то на периферии восприятия, возник буквально перед носом, улыбнулся обаятельной и чуть щербатой улыбкой и, взяв за руку, повел к свету.
Будь проклят тот, кто назвал свет благословенным! Теперь единственное, что желал Бледняш — именно таким прозвищем наградил его бортник Валко — вновь вернуться под землю, в общество преданных рогачей. Он звал их, но тщетно: ментальной зов, пробившийся сквозь земную толщу, был для них не громче далекого шепота. А Валко, бортником, как оказалось, не являвшийся, требовал лишь одно: научить его ментальным умениям. Дав от беда — не всем дается познать свой разум, и Бледняш был бессилен что либо изменить, за что обезумевший человек ежедневно избивал его, не оставляя ни одного живого места, а потом запирал в деревянной клетке, подвешенной на дереве. Поняв, что управлять безумным разумом своего полновластного хозяина он не в состоянии, Бледняш отчаялся по первости. Но кое-что полностью завлекло его внимание и силы, заставив с нетерпением ждать ночи, безропотно сносить побои и издевательства, лишь бы только ужасный Валко не узнал секрета.
Под самой клеткой размещался лесной муравейник. Рыжие трудяги изо в день сновали туда-сюда, сносили с свое жилище веточки и листики, храбро бросались на жуков-гигантов, все норовивших разбурить их земляную цитадель. Как ровными рядками они уходили под землю, пока охранники с огромными жвалами сторожили дисциплинированное шествие. Увлекшись деловитым хаосом муравейника, мальчик и не заметил, как незаметно проник в коллективный разум насекомых. Незамысловатый, примитивный, но великолепно справляющийся со своей задачей по сохранению популяции. Каждый муравей знал свое место в строгой иерархии, свою задачу и судьбу, и никто не роптал, ибо цель слишком велика, чтобы заботиться о каждой жизни в отдельности.
Коснувшись ментально то одного муравья, то другого, он оплел нитями ментального контроля весь муравейник. Лесная цитадель сдалась ему без боя. Теперь каждый рабочий и каждый солдат подчинялись безропотно воле Бледняша. Он был их хозяином, и это чувство опьяняло.
Построив насекомые в ровные колонны, он бросил их на завоевание соседнего муравейника. Чисто интуитивно, на уровне древних рефлексов он применял казавшиеся ранее не знакомые военные стратегии, и его маленькие солдаты покорили соседей. Да, гибли сотни, но на их место становились тысячи.