Страница 87 из 120
— Ну, чего же ты? — сказала девушка.
— А чего?
— Чего не целуешь?
— А как?
— Брезгуешь? — Девушка сделала попытку встать.
Он схватил ее за руку и вернул на место.
— Да не брезгую, — зашептал пересохшим ртом. — Не умею. Понимаешь ты, не умею!
— Ладно врать-то! — сказала она недоверчиво, но с оттенком ласки. — Чтоб такой красивый парень не умел?.. Признайся, сколько девушек испортил? Небось и счет потерял?
— Первой будешь.
— Ох, завирала!
— Не думал я о девушках. Другая у меня думка.
— Это о чем же?
— Как человека убить.
— Вон ты какой! — В голосе прозвучало уважение, она сразу и охотно поверила услышанному. — Купца аль кого?.. Большую деньгу возьмешь?
— Плевал я на деньги! Двух обедов не съешь, двух пиджаков не наденешь. Мне за народ…
— Ску-у-шно!.. — перебила она. — Скучно с тобой, как в могиле. Пойду я.
— Погоди! Сделай как надо. Сделай сама!..
— Дурачок!
Она стянула через голову кофточку, обнажив грудь. Расстегнула на нем рубашку. Он был как истукан. Она навлекла его на себя, забилась в его руках и услышала изумленно — захлебный крик мальчика, ставшего мужчиной…
…Камера. Те же собеседники.
— Я не урод, — говорит Старков, продолжая ранее начатый разговор. — Нормальный человек. Была у меня девушка. Встречались. А потом все кончилось.
— Почему?
Старков молчит.
— Она вас бросила?
— Нет.
— Вы ее бросили?
— И я ее не бросал. Просто перестали встречаться. А зачем вам все это?
— Меня интересуют люди. Особенно вы.
Старков задумался.
— Когда я встречался с той девушкой, то уже не о жизни думал — о смерти. Какая тут любовь?.. Она замуж хотела, детей хотела, да разве мне можно?.. Я и не любил ее.
— Кого же вы любили?
— Никого. Задумку свою. Любви не было, а беспокойство от этой фабричной было. Я понял, это не для меня. Пустая трата времени и сил. И повесил замок.
— И больше никого не любили?
— Да какая это любовь? Глупость одна. Я шел в лес знакомой тропкой не любить, а пистолет пристреливать.
— Лучше бы остались с той девушкой! — воскликнула Мария Александровна.
— Это почему же? — озадачился Старков.
— Кирилл Михаилович был бы жив.
— Наверное. — Лицо Старкова стало жестоким. — Вот поэтому я с ней и расстался.
— За что вы так не любите Кирилла? — всплеснула она руками. — Ума не приложу. Он же милый…
Это прозвучало очень наивно, но не смягчило Старкова.
— Хватит себя обманывать! Спросите повешенных, спросите томящихся в темницах, спросите замордованных солдат…
— Солдаты его любили! — не выдержала Мария Александровна.
— Охотно на водку давал?.. Отец-командир!.. Гнал на верную смерть, для него человеческая жизнь — тьфу! Жестокий, хладнокровный, безжалостный тиран!.. — Он едва удержался, чтобы не плюнуть на каменный пол камеры.
Мария Александровна смотрела на него с доброй, сочувственной улыбкой.
— Как все это не похоже на Кирилла! Вы бы посмотрели на него в семейном кругу, среди друзей, на дружеских пирушках с однополчанами…
— А вы бы посмотрели, как он подмахивает смертные приговоры!
— Вы что-то путаете, — сказала она тихо. — Приговоры — дело суда, при чем тут мой покойный муж?
— Знаем мы этот суд! Как прикажут, так и решат.
— Суду присяжных никто приказать не может. Да и не имел мой муж к суду никакого отношения.
— Вы еще скажете, что он солдат жалел?
— Я видела его на войне. Он подымал роты в атаку и шел первым на турецкий огонь. А ведь он командующий. Самый бесстрашный человек в армии. У него было восемь ран на теле, больше, чем у всех остальных командиров его ранга вместе взятых. Я не хочу оправдывать Кирилла, да он в этом и не нуждается. Он все искупил своей смертью…
— Все ли?
— Он был администратор старой школы — прямолинейный, жесткий, не отступающий от цели, от того, что считал правильным. Он ничего не выгадывал для себя: ни славы, ни почестей, ни богатства, ему все было дано от рождения. Но он этим не пользовался. Он служил России… так, как понимал.
— Плохо понимал! — крикнул Старков. — Такие, как он, замордовали страну, превратили в рабов прекрасный, умный, талантливый народ. Всех надо истребить, до одного!..
— Ну, ну! — сказала Мария Александровна все тем же тоном, будто призывала к порядку расшалившегося мальчишку. — Успокойтесь. Возможно, я чего-то не понимаю, не знаю. Я же не политик, не государственный деятель и, к сожалению, не народ. Мне нельзя об этом судить. Но я женщина, мать, жена… была… любила отца моих детей. Он был такой добрый и терпеливый со мной. Я не хватаю звезд с небес, часто говорю глупости, он никогда не сердился, ни разу не повысил голос, не позволил себе нетерпеливого жеста…
— Виноват был перед вами, вот и не рыпался.
— Кирилл Михайлович ни в чем не виноват передо мной, — сказала она, чуть поджав губы, и впервые в ее кротком голосе прозвучали строгие нотки.
Дверь ржаво заскрипела, и в камеру вошел тюремщик с обедом для Старкова. Жидкий суп и перловая каша помещались в двух жестяных мисках. Миски стояли на жестяном подносе.
Старков на суп даже не взглянул, но миску с кашей слегка поскреб ложкой, после чего опустил поднос на пол. Достал курево, задымил и прикрыл глаза. Если этот маневр был рассчитан на Марию Александровну, то не достиг цели. Она старательно принялась за вязанье…
…Старков вспоминает. Побочный, но тоже нарядный, украшенный колоннами вход во дворец, где находится ведомство Великого князя. Сюда подходит стекольщик с плоским ящиком, полным хрупкой сверкающей клади. Он идет неторопливо, вразвалку, неуклюжий мастеровой человек — Старков артистично изображает добродушного увальня. Он с любопытством и восхищением провожает спешащих к подъезду щеголеватых адъютантов и старших офицеров в парадных мундирах.
У дверей — пост. Часовой преграждает Старкову путь:
— Стой! Куда идешь?
— Сам, что ли, не видишь? — удивился стекольщик. — Али не признал?
— Поставь ящик! — скомандовал часовой.
Старков поспешно и неуклюже опустил ящик на землю. Второй солдат обыскал стекольщика, прощупав его спереди, с боков, сзади. Стекольщик глупо хихикал и ежился.
— Чаго ищешь-то? — спросил он солдата и сам себе ответил: — Бонбу али ливольверт? Знал бы — захватил. А чего ты раньше не щупал меня?
— У нас сегодня большая гулянка, — словоохотливо отозвался солдат, удостоверившись в лояльности стекольщика. — Однополчане их сиятельства Адониса выбирают.
— Какого еще Адониса?
— Прельстительного юношу.
— Зачем?
— А ты сам спроси! — захохотал солдат и вдруг вытянулся, надув щеки.
Мимо тенью мелькнула долговязая фигура Кирилла Михайловича в сером плаще.
Стекольщик подымается по мраморной лестнице, украшенной статуями греческих богов и героев — прекрасных обнаженных юношей с отбитыми носами и членами.
Он подходит к многостворчатому окну, испещренному трещинами, ставит ящик на пол, достает инструменты и приступает к работе. Вынимает побитые стекла, зачищает раму, выковыривает стеклянную крошку из пазов.
По временам он бросает взгляд на высокие резные двери, за которыми идет холостяцкая офицерская пирушка под председательством Великого князя Кирилла. Поскольку дверь то и дело отворяется: обслуга носится взад и вперед с блюдами, бутылками, приборами, порой выскакивают освежиться в туалете разгоряченные гости, стекольщик может наблюдать происходящее в зале. Видит он и дирижера этого мужского оркестра — Великого князя: мундир распахнут, тонкий батист рубашки прикрывает плоскую сильную грудь.
Разогретая вином компания шумна, криклива, возбуждена. На постамент — крытый ковром сундук — поочередно вскакивают молодые красавцы и под музыку невидимого оркестра вертятся — кто томно, кто дурашливо, кто в сознании своих чар, демонстрируя восторженному собранию юную стать. Затем соискатель высокой чести получает бокал шампанского из рук Великого князя и уступает место другому претенденту.