Страница 86 из 120
— Осмелюсь доложить, Ваше Высочество, господину преступнику положена прогулка!..
…Мария Александровна и Старков сидят на скамейке во внутреннем дворе тюрьмы. Она роется в своей вместительной сумке и достает плоскую деревянную коробку, похожую на пенал. Открывает ее и протягивает Старкову: там лежат длинные тонкие папиросы.
— Медом пахнут, — заметил Старков.
Он взял папиросу, покрутил в пальцах, чтобы лучше курилась, посыпались табачинки.
— Слабая набивка. Самонабивные? — спросил он, прикуривая от зажженной ею спички.
— Да, муж всегда сам набивал. Он много курил. Я ничего в этом не понимаю, но табак должен быть очень хороший.
Старков инстинктивно вынул папиросу изо рта, ведь ее касались руки убитого. Но, заметив довольное выражение на лице Марии Александровны — как же, потрафила! — пересилил отвращение.
— Это из экономии? — спросил с улыбкой.
— Да! — простодушно откликнулась Мария Александровна. — У мужа был принцип: не бояться случайных трат и экономить на повседневном.
— Как понять?
— Он мог выбросить уйму денег на арабского скакуна или английское ружье, но у нас был очень простой стол…
— Представляю! — не удержался Старков, пуская голубые кольца дыма.
— Правда, правда, мы не ели убоины. Каши, овощные супы, салаты, иногда рыба, которую муж сам ловил.
— Вы что — толстовцы?
— Нет. Муж говорил: не хочу есть трупы животных. А мы все делали по его уставу. Я не прибедняюсь, но мы обходились самым скромным гардеробом, я перешиваю старые платья, вяжу теплые вещи, штопаю, латаю. Мальчики сами себя обслуживают. Мы держали одну прислугу на все, теперь взяли приходящую.
— Но у вас же имения, — удивленно сказал Старков. — Романовы — самые богатые помещики России.
— Не самые богатые, — улыбнулась она. — И не все. Я говорила вам: мы жили на жалованье мужа. Сейчас на пенсию. Он отдал свое состояние младшим сестрам, у них не сложилась жизнь, а на остаток содержал вдовьи дома.
— Что еще за вдовьи дома? — с плохо скрытым раздражением спросил Старков.
— Там живут солдатские вдовы и сироты. Вы не думайте, — сказала она с поспешной деликатностью, — в их положении ничего не изменилось. Муж отдал необходимые распоряжения на случай своей смерти.
— Так что вдовы и сироты не пострадали, — ядовито уточнил Старков.
Она не обратила внимания на его интонацию.
— Слава Богу, нет. А свои средства я передала приюту для брошенных детей и небольшому женскому монастырю.
— Неплохие у вас средства!
— Были. Я не прибедняюсь. Но мы вовсе не такие богачи, как может показаться.
— Вам ли жаловаться! — сказал Старков и осекся, вдруг сообразив, что гражданское негодование едва ли уместно, когда оно обращено к вдове убитого им человека.
— Я не жалуюсь. Просто объясняю наши обстоятельства. Люди очень плохо знают жизнь друг друга и не стараются узнать. Милее самому придумать.
— Но вы же не станете утверждать, что все Романовы только и знают, что заниматься благотворительностью, — запальчиво сказал Старков.
— Нет, не стану, — ответила она мягко. — Люди все разные. Романовы в том числе.
— Богатые люди разные, а бедняки все одинаковы.
— Я… я не понимаю, — растерянно проговорила Мария Александровна.
— Беднякам не на что и незачем иметь свое лицо. Не до жиру, быть бы живу.
— Думаю, вы не правы. Человеческий пейзаж во всех слоях разнообразен. Но мне, конечно, трудно судить. — Она вдруг спохватилась. — Засиделась я. Мне давно пора к моим… другим мальчикам… Не сердитесь. Иногда мне кажется, что вы тоже мой мальчик, которому я сейчас больше нужна. Хотя и там не сладко. Кирилл Михайлович был замечательный отец — строгий, требовательный и по-умному заботливый. Он хотел сделать из них настоящих мужчин. Не знаю, справлюсь ли я. Но доброе семя заложено… Скажите без ломанья, чего бы вам хотелось?
— Ничего, — отрубил Старков, которому не понравилось ее сюсюканье над детьми.
Пока они говорили, откуда-то — не слишком издалека — доносились глухие, мерные удары. Видимо, что-то изменилось в атмосфере, и удары стали громче, звучнее.
— Какой утомительный аккомпанемент! — досадливо бросила Мария Александровна.
— Виселицу сколачивают, — невозмутимо произнес Старков. В глазах ее отразился ужас.
— Нет! Нет!.. — Она зажала уши. — Какая виселица?.. Тупой административный раж!..
Старков насмешливо улыбался, пуская голубые кольца дыма.
— Идемте отсюда!
— Не могу, — посмеивался Старков. — Мне положено полчаса дышать воздухом.
— Это бог весть что!.. — металась Мария Александровна. — Я скажу коменданту!..
— Внимание! — поднял палец Старков. — Княжеское слово уже подействовало.
Мария Александровна убрала руки с ушей — действительно, удары топора прекратились. Она несколько мгновений молчала, переводя дыхание. Затем к ней вернулось обычное доброе расположение духа.
— Что вы скажете о фруктах? — спросила она.
— Не люблю.
— Что-нибудь сладкое?
— В рот не беру.
— Вино?.. Наверное, запрещено?
— Я не пью.
— Книги?
— Я пишу свою книгу… в голове.
— А не хотите на бумаге?
— Нет. К перу меня сроду не тянуло.
— Чем же вы жили?
— Тем же, ради чего умираю…
Она сделала протестующий жест, который Старков оставил без внимания.
— …Своим единственным поступком, который вам мерзок.
— Я этого не говорила, — сказала она истово. — Он мне ужасен, это другое… Вы человек своей идеи, своей правды, как Кирилл — своей. Я вашей правды не принимаю, но уважаю характер. Ладно, скажите быстро свое желание.
— Кувшин ледяной воды утром.
— Зачем?
— Я привык окатываться холодной водой. Хорошо бодрит.
— Какой вы молодец! — восхитилась она. — Сколько в вас жизненной силы. Вам жить и жить!..
…Через наплыв, будто продолжается вчерашний разговор, возникает камера и наши герои в привычной позиции: Мария Александровна вяжет, а Старков курит, лежа на койке.
— Я все думала над вашими вчерашними словами, — говорит Мария Александровна, — что у вас никого не было. Почему жизнь так немилостива к вам? Разве может быть молодость без любви?
— Очевидно, может.
— Вы обманываете меня. Не хотите говорить. Никогда не поверю, чтобы такой молодой, красивый, сильный человек ни разу не обнял девушку.
— Ах, вот вы о чем!.. Вы это называете любовью?..
…Воскресное гулянье на реке. Невдалеке виднеются кирпичные строения маслобойной фабрички. С противоположной стороны к речной луговине подступает густой смешанный лес.
Фабричные девушки водят хороводы, украсив головы венками полевых цветов, другие, лежа на траве, поют:
В стороне с брошюрой в руке пристроился на пеньке Старков. Он делает вид, что весь ушел в чтение, а сам нет-нет взглянет на веселящихся фабричных.
К нему подошла девушка, востролицая, из тех хожалочек, о которых говорят: оторви да брось.
— Чего киснете, молодой человек?
Старков оглядел ее снизу вверх — от загорелых, исцарапанных травой ног до пшеничных кудрей.
— Книжку учу.
— От книжек голова болит, — засмеялась девушка. — А вам не хотится в рощу пройтится?
Будто нехотя, он поднялся, отряхнул брюки, сунул брошюру под ремень. Они пошли к роще…
…Лесная тропка. Садится солнце, заливая стволы берез своим пожарным светом. Вверху еще светится небо, а в западках, балках, буераках копится тьма. Девушка повисла на Старкове. Он деревянно смотрит вперед.
— Так и будем глину месть? — спросила девушка.
Старков беспомощно огляделся.
Она схватила его за рубашку и потащила прочь от тропинки. С размаху упала на груду палой листвы у подножия клена. Старков упал рядом с ней.