Страница 80 из 120
Стражники все ближе…
Адъютант прыгает в машину. Она козлит…
— Такая ваша планида! — шепчет Старков и замахивается бомбой…
Рванулась машина прочь…
Выдохнул голубой дымок Великий князь…
Чудовищный взрыв расколол мироздание…
— Хорошо, — шепчет лежащий на койке Старков. — Как хорошо!..
…Другое видение населяет вакуум его отключенного от деятельной жизни сознания.
Старков сидит за самодельным столом в крошечном закутке — земляной заброшенной баньке — и при свете керосиновой лампы начиняет бомбу. Перед ним аптекарские весы, мешочки с селитрой, порохом, бутылочки с кислотами, пружинки, проволочки, куски разного металла. Он так ушел в свое тонкое и опасное занятие, что не сразу услышал сильный стук в дверь.
Но вот услышал, и рука сама потянулась за револьвером. Он оглянулся, ветхая дверца вот-вот готова сорваться с петель — ее пинают снаружи ногами.
Старков спрятал револьвер в карман кацавейки, взял тяжелый молоток, подошел к двери и откинул крючок.
Перед ним стоял мальчик лет двенадцати с заплаканными глазами.
— Чего не отворяешь? — сказал он басовитым от слез голосом.
— А ты почем знал, что я тут? — подозрительно спросил Старков, но молоток отложил.
— Где же тебе еще быть? Все знают, что ты тут книжки учишь. Идем, тетка Дуня помирает.
— Какая тетка Дуня?
— Ты что — зачитался или вовсе дурак? Да твоя маманя. Сердце у ней.
— Ладно, ступай. Я мигом…
…У свежевырытой рыжей на снежном фоне могилы стоит отверстый гроб. В нем лежит маленькое, выработавшееся тело далеко не старой женщины — ее русая голова едва тронута сединой, в узловатых пальцах белый платочек. У гроба — пять-шесть соседских женщин и мальчик, принесший Старкову скорбную весть.
— Заколачивайте, — говорит Старков могильщикам. Лицо его сухо.
Глухо и скучно колотит молоток по шляпкам гвоздей. Ворона прилетела на соседнее дерево, сутуло уселась на ветку и вперила темный зрак в привычную ей, кладбищенской старожилке, человечью печаль.
Стучат комья мерзлой земли о крышку гроба.
Вырастает могильный холмик.
К Старкову подошел благообразный старик в полушубке и волчьем малахае. Протянул ему узелок.
— От их степенства Феодора Евстахиевича.
— От кого? — рассеянно спросил Старков.
— От хозяина усопшей. Поминальное утешение, — с почтением к дарителю сказал старик, снял малахай, перекрестил лоб, поклонился могиле и важно пошел прочь.
Старков так же рассеянно пошевелил рукой сверток: уломочек домашнего пирога с вязигой, жамки, кусок колбасы.
— Немного же вы заслужили, маманя, за двадцать лет собачьей преданности.
Размахнулся и швырнул узелок с гостинцами в кусты…
…Старкова-узника вернул к действительности ржавый звук открываемой двери. Не меняя позы, он скосил глаза.
В камеру ступил надзиратель. Заботливо придерживая дверь, дал войти еще троим: прокурору, начальнику тюрьмы и врачу.
— К вам господин прокурор, — сказал начальник тюрьмы. — Может быть, вы потрудитесь встать?
— Это обязательно? — спросил Старков. — По-моему, только приговор выслушивают стоя. Вашу новость я могу узнать лежа. Еще успею и настояться, и нависеться.
— Что вы болтаете? — грубо сказал начальник тюрьмы. — У господина прокурора есть сообщение для вас.
— Я хотел напомнить вам, — красивым баритоном сказал прокурор, — что срок подачи прошения на высочайшее имя о помиловании истекает через два дня.
— Как время бежит! — вздохнул Старков. — Совсем недавно было две недели.
— Молодой человек, — взволнованно сказал врач, — жизнь дается только раз.
— И надо так ее прожить, — подхватил Старков, — чтобы не было стыдно за даром потраченные дни. Я знаю школьные прописи. И мне не будет стыдно.
— Не рассчитывайте на отсрочку, — каким-то сбитым голосом произнес прокурор.
— А я и не рассчитываю, — равнодушно произнес Старков и закрыл глаза.
Посетители покинули камеру. В коридоре врач сказал:
— Среди террористов нередки люди твердые, но такого я еще не видел, — и промокнул лоб носовым платком.
— Я не верю в подобное мужество, — покачал головой прокурор. — Это эмоциональная тупость. Отсутствие воображения. Душевная жизнь на уровне неандертальца. Он лишен всех человеческих чувств.
— Кроме одного, — тихо сказал врач, — ненависти.
— Тем хуже, — нахмурился прокурор. — Там, — он подчеркнул <…> а раскаяния.
…Камера.
Входят те же люди: прокурор, начальник тюрьмы, врач и новое лицо — моложавый священник с жидкой бороденкой.
Старков встает. Он ждал их и потому в полном сборе: умыт, тщательно выбрит, застегнут на все пуговицы.
Сцена идет под громкую, торжественную, героическую музыку. Мы не слышим слов, да они и не нужны — все понятно по жестам и выражению лиц.
Прокурор зачитывает бумагу об истечении срока для кассационной жалобы, которым осужденный не воспользовался, в силу чего приговор будет приведен в исполнение.
Старков спокойно, чуть иронично выслушивает давно ожидаемое решение своей участи.
Врач берет его руку, слушает пульс и не может сдержать восхищенного жеста: пульс нормальный. Старков пожал плечами: неужели врач ждал иного?
К нему подошел священник, но был решительно отстранен.
Старкову накинули на плечи шинель, от шапки он отказался.
Процессия идет через устланный снегом двор. Вдалеке гремят барабаны.
Вот и виселица. Палач, подручный и петля ждут жертву.
Старков легко взбежал на помост. Расстегнул ворот. За ним поднялся священник с крестом. И снова Старков отстранил его. Он смотрит на морозный, искрящийся мир.
Ему хотят накинуть капюшон, он бросает на помост заскорузлый от слез и соплей его предшественников колпак. Сам надевает нашею петлю. Он стоит очень красивый, от светлых волос над головой — ореол.
Барабаны смолкают…
— Как хорошо! — шепчет Старков. — Как хорошо!..
И просыпается на тюремной койке в тот же день, с которого начался наш рассказ.
Да, это был только сон, а исполнения того, что ему приснилось, надо ждать три долгих дня, с хамом-санитаром, дураком-надзирателем, болью в плече, дурной пищей и вонючей парашей. Старков вздохнул, потянулся, ерзнув головой по подушке, и увидел женщину. Она сидела на табуретке возле изголовья койки.
Он поморгал, чтобы прогнать видение, но женщина не исчезла. Лицо ее, немолодое, приятное и терпеливое, было незнакомо Старкову. Спицы ловко двигались в ее руках. Это были маленькие руки с тонкими, длинными пальцами и миндалевидными ногтями. Аристократические руки, которым не шло вязальное крохоборство. Старков рассмотрел ее всю, наслаждаясь своей бесцеремонностью, ведь женщина не заметила, что он проснулся.
Внезапно что-то привлекло внимание Старкова. Он пошевелил плечами и потрогал бинты на ране. Скосив глаза, он увидел свежую, чистую, тугую марлю и понял, что эта женщина перевязала его, пока он спал.
— Вы сестра милосердия? — спросил Старков.
Женщина вздрогнула от неожиданности, и клубок шерсти скатился с ее колен. Тихонько охнув, она подняла его и сказала тихим, мелодичным голосом:
— Как вы меня напугали! Я думала, вы спите.
— Я и спал. Пока вы надо мной мудровали.
— Простите, что без спроса. Не хотелось вас будить, вы так сладко спали. Наверное, вам снилось что-то радостное.
Старков захохотал. Смех у него был ухающий, как ночной голос филина.
— Сон был, и правда, хоть куда. Мне снилась виселица.
— Боже мой! О чем вы говорите? Какой ужас! — Она прижала к вискам свои тонкие изящные пальцы.
Старков смотрел на нее пристальным, изучающим взглядом.
— Вы находитесь в камере смертника. Разве вам не сказали?
— Бог не допустит! — истово сказала женщина и перекрестилась.
— Как еще допустит! — Старкову нравилось шокировать ее. — Но вы не ответили на мой вопрос. Впрочем, я и сам вижу: вы не сестра милосердия. Вы ряженая.