Страница 12 из 24
Впрочем, шутки в сторону. Реальность такова, что, если “актер” не занят в сфере обслуживания чувств: религиозной, мистической, художественной, развлекательной — общество мало ценит его дарование. История с императором Калигулой именно потому выглядит курьезом, что речь идет об императоре; будь на его месте оперная примадонна, поднявшая с постели своего антрепренера, чтобы спеть ему новую арию, никто бы это курьезом не посчитал.
Человеческий быт — такая вещь, что ценятся в нем более Физика, Воля, на худой конец, Логика, но не Эмоция. Мало того, обладателю 2-й Эмоции приходится в обыденной жизни иногда чувствовать по отношению к себе брезгливость и даже неприязнь. Происходит это потому. что Вторая функция — лучшая сторона человеческой натуры, и если обществом она редко востребывается, то человек волей-неволей оказывается повернутым к окружающим остальными, не сказать, плохими, но и не лучшими своими сторонами. Особенно туго приходится 2-й Эмоции: ее способность расточать сокровища своих чувств, мало чего стоит в нашем рутинном существовании, и то оживление, которое обычно вносит 2-я Эмоция в сухую деловитость жизни, раздражает или, по меньшей мере, воспринимается как само собой разумеющийся, малоценный дар. А напрасно. Даже когда “актер” ленив, слабохарактерен и скудоумен — он необходимый, вносящий дополнительные краски, элемент бытия, не исключая поры деловитости и рутины.
Впрочем, я несколько поторопился со своими неуклюжими попытками защитить 2-ю Эмоцию от сторонних нападок. Она вполне способна сама за себя постоять. Тот, кто пытался предьявлять “актеру” какие-либо счета, лезть со своими претензиями, обычно очень скоро начинал жалеть о своей затее. Потому что, за вычетом 2-й Логики, только 2-я Эмоция столь виртуозно владеет искусством “отбрехаться”, “отбрить”, “припечатать”, “облаять” и т. д. Язык — родная, естественная для 2-й Эмоции стихия, и горе тому, кто выберет полем битвы с “актером” именно ее. Точность слова, меткость выражения — не далекая цель, а нормальное состояние “актера”, независимо от культурного уровня.
И когда Гоголь, помянув нецензурное прозвище одного из героев “Мертвых душ” и сравнив в этой связи русский язык с другими европейскими языками, писал, что “нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово”, то нисколько не льстил русскому народу, а только констатировал преобладание в его среде 2-й Эмоции.
Возвращаясь к проблеме отношения Эмоции к метафоре, необходимо отметить как особую примету то, что 2-я Эмоция ее не очень любит. Толстой прямо говорил о своей антипатии к метафоре. И это понятно. В силу своей неадекватности (всякое сравнение хромает) метафора и не может быть в почете у “актера”. Не испытывает он особой потребности в ней даже тогда, когда состоит в поэтическом цехе, хотя, как говорят, метафора — хлеб поэзии. Поэтому из-под пера 2-й Эмоции выходят подчас стихи того особого рода, что называются “анатропными” (букв. “без приемов”). Образцы такой поэзии можно найти у Лермонтова, Есенина, Ахматовой.
То же — в прозе. “Актер” стремится к максимально точной передаче чувств и готов скорее к недосказанности выражения, чем к гиперболизации. Чтобы читатель наглядно представил себе способ эталонного прозаического выражения чувств у 2-й Эмоции, приведу отрывок из трилогии “Детство. Отрочество. Юность.” Льва Толстого: “Какое-то новое для меня, чрезвычайно сильное и приятное чувство вдруг проникло мне в душу…Хлопотливое чириканье птичек, копошившихся в этом кусте, мокрый от таявшего на нем снега черноватый забор, а главное — этот пахучий сырой воздух и радостное солнце говорили мне внятно, ясно о чем-то новом и прекрасном, которое, хотя я не могу передать так, как оно сказывалось мне, я постараюсь передать так, как я воспринимал его, — все мне говорило про красоту, счастье и добродетель, говорило, что как то, так и другое легко и возможно для меня, что одно не может быть без другого, и даже что красота, счастье и добродетель — одно и то же.” Вот так, быть может, слишком многословно, не слишком понятно, с извинениями и отступлениями, но максимально точно старается передать свои переживания 2-я Эмоция.
Вообще литературную деятельность 2-й Эмоции, сильной и процессионной, я называю для себя “акынической”. Происходит этот доморощенный неологизм от “акын” — киргизо-казахского звания народных певцов. Канонический образ акына — это человек, едущий по степи на своем шершавом коньке с домброй в руках и от восхода солнца до заката поющий все, что видит. Таким акыном, поющим все, что попало в поле зрения, и мнится мне занятый в литературе “актер”.
Акынический подход накладывает особый отпечаток и на форму, и на содержание творчества 2-й Эмоции. Во-первых, она испытывает явную тягу к большой форме: роману (Толстой, Дюма) или поэме (Байрон) — и вообще отличается большой художественной плодовитостью (Лопе де Вега).
Во-вторых, есть нечто специфическое и в содержании “актерского” творчества. Если, как мы помним, 1-я Эмоция является выковыривателем “изюма певучестей”, то для 2-й Эмоции нет границ и иерархий при передаче состояний.
“Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора
Как лопухи и лебеда”, - писала Ахматова и в частной беседе уже прозой так изложила свое понимание задач поэзии:”…поэзия вырастает из таких обыденных речений, как “Не хотите ли чаю?” Из них нужно делать стихи.” Делать стихи из фразы “Не хотите ли чаю?” — это и значит быть классическим акыном.
“Сухарь”(3-я Эмоция)
Легко описывать “сухаря” — само название подсказывает краски для палитры. Однако в этом случае было бы совершенно неверно использовать исключительно холодные, однотонные цвета. Как и любая Третья, 3-я Эмоция ощущает в себе скованный, но могучий потенциал, и в случаях, когда робость эмоционального самораскрытия удается преодолеть, огонь и страсть вырываются из-под айсберга “сухаря”.
Однако такие самораскрытия не означают полной отмены раздвоенности чувств. Вот как описывает состояние своей 3-й Эмоции философ Н.Бердяев: “Я замечал малейшие оттенки в изменении настроений. И вместе с тем эта гиперчувствительность соединялась во мне с коренной суховатостью моей природы. Моя чувствительность сухая. Многие замечали эту мою душевную сухость. Я не принадлежу к так называемым “душевным” людям. Во мне слабо выражена, задавлена лирическая стихия… В эмоциональной жизни души была дисгармония, часто слабость…Сама сухость души была болезнью”.
3-я Эмоция самое беззащитное в мире существо. 3-ю Физику от ударов худо-бедно защищает право, 3-ю Логику и 3-ю Волю от ударов с грехом пополам защищает этика, но нет ни этики, ни права, способных хотя бы гипотетически взяться за защиту “сухаря” от наиболее болезненных для него ударов: истерик и вообще эмоциональных экзекуций.
Беззащитность 3-й Эмоции перед бурным извержением чувств воспринимается нами не более как казус, чудачество, но никак не личная драма. А напрасно. Здесь подлинная трагедия, вдвойне мучительная, потому что абсолютно непонятна и невидима для окружающих.
Упрек в безучастности к болям 3-й Эмоции приходится бросить даже такому великому знатоку человеческой души, как Лев Толстой. Воссоздавая образ несчастного Каренина в своем знаменитом романе, он поразительно точен в пригляде за 3-й Эмоцией, но еще очень далек от понимания ее природы и сочувствия. Вот характерный отрывок:”Никто, кроме самых близких людей к Алексею Александровичу, не знал, что этот с виду самый холодный и рассудительный человек имел одну, противоречащую общему складу характера, слабость. Алексей Александрович не мог равнодушно слышать и видеть слезы ребенка или женщины. Вид слез приводил его в растерянное состояние, и он терял совершенно способность соображения.”
Нельзя не отдать должное, перо Толстого пусть холодно, но точно в описании уязвимости 3-й Эмоции. Готов дополнить его лишь личным наблюдением, которое вполне могло бы стать информацией для уголовной хроники или, на худой конец, источником общественного порицания, если бы речь не шла об эмоциональном прессинге. Так вот, одну мою знакомую, нащупав ее 3-ю Эмоцию, дочиста ограбил собственный муж. Подсмотрев ее беззащитность перед эмоциональным давлением, он слезами выжимал из нее деньги, пока не выжал все. В ответ на истерические вопли, она успевала лишь зажать уши и пробормотать:”Бери, бери все, но, Бога ради, замолчи…”