Страница 63 из 185
— Какое тебе кино, слепец?
Сюй Шаньэр разозлился не на шутку:
— Ты, Байлянь, как я погляжу, не Байлянь вовсе, а Байдин![102] Как ты смеешь обзывать меня слепцом? Я прикрываю глаза, дабы узреть то, что кроется за путями этого бренного мира.
Он яростно взмахнул палкой, аж свист пошёл, и чуть было не отоварил Ду Байляня по тощим и длинным, как у цапли, ногам. Почтенный Ду шагнул к нему и хотел было огреть своим плетёным стульчиком, но его остановил Фан Баньцю,[103] у которого пол-лица слизнул медведь, когда он собирал жэньшэнь в горах Чанбайшань:
— Ты никак со слепым воевать собрался, почтенный Ду? Всё уважение потерять хочешь? Будет тебе, в одной деревне живём, кому-то не повезёт, а кому-то улыбнётся удача, и наоборот, всегда чья-то чашка сталкивается с чьим-то блюдцем. В горах Чанбайшань не то что односельчанина — земляка с одного уезда случайно встретишь, и то родным покажется дальше некуда!
Самые разные люди стекались на гумно семьи Сыма. И ведь надо же: в каждом доме за обеденным столом только и говорили, что о достижениях Сыма Ку, а женщины в основном судачили о дочерях семьи Шангуань. Я чувствовал во всём теле удивительную лёгкость — ну просто ласточка! — душе была безмятежна, и хотелось, чтобы это кино показывали и показывали без конца.
Мы с Сыма Ляном уселись прямо перед машиной Бэббита. Огненные сполохи на западе вскоре потухли, из угрюмого мрака пахнуло солоноватой гнилью. Фушэнтановский прихвостень Лун Ханьго с вытаращенными, как у богомола, глазами гонял веткой утуна из очерченного перед нами извёсткой круга переступивших эту границу. От него несло перегаром, на зубах налип лук. Своей веткой он бесцеремонно сшиб красный шёлковый цветок из волос Косоглазой Хуа, младшей сестры Щелкуна. Эта Хуа вступала в интимные отношения со снабженцами всех отрядов, стоявших в деревне. Вот и теперь на ней было шёлковое бельё, подаренное Ван Байхэ, адъютантом батальона Сыма по финансам и снабжению, и изо рта пахло табаком Вана. Честя Лун Ханьго последними словами, она нагнулась, чтобы поднять свой цветок, а заодно ухватила пригоршню песка и швырнула ему в вытаращенные глаза. Ослеплённый, тот отбросил ветку, выплюнул песок изо рта и принялся тереть глаза:
— Ах ты шлюха разэтакая, Косоглазая Хуа, едрить твоей мамы дочку, тудыть Щелкуна сестричку!
Бойкий на язык Чжао Шестой, продавец пирожков-лубао,[104] негромко бросил:
— И чего ты, Лун Ханьго, развёл тут с загибом да с подходцем, взял бы да сказал: «Ети её, Косоглазую Хуа!» — и вся недолга!
Не успел он договорить, как получил удар по плечу кипарисовым стульчиком. Взвыв от боли, Чжао Шестой резко обернулся и увидел перед собой Щелкуна, старшего брата Косоглазой Хуа. Чахлое, землистое лицо, прилипшие ко лбу сальные пряди, разделённые посередине прямым, как стрела, пробором, походящим на шрам от ножа. На Щелкуне был тёмно-коричневый шёлковый халат; веки у него подрагивали, будто он всё время подмигивал.
— Этот тоже со своей сестрёнкой втихаря пробавляется… — шепотком сообщил мне Сыма Лян. Откуда ему известны такие тайные сплетни? — Младший дядюшка, папа говорил, что адъютанта Вана завтра расстреляют, — чуть слышно добавил Сыма Лян.
— А Щелкуна? Щелкуна тоже расстреляют? — так же, шёпотом, спросил я. Этот Щелкун обзывал меня маленьким ублюдком, и я держал на него зуб.
— Надо сказать отцу, чтоб и этого выродка расстреляли, — отозвался Сыма Лян.
— Верно, расстрелять этого выродка! — мстительно поддержал я.
Из глаз Лу Ханьго текли слёзы, и он беспорядочно размахивал руками. Чжао Шестой выхватил у Щелкуна стульчик, которым тот хотел ещё раз огреть его по плечу, и отбросил в сторону.
— Ети её, сестрёнку твою! — без обиняков выдал он.
На горле у него замкнулись пальцы Щелкуна, похожие на когти, Чжао ухватил его за волосы, и оба, вцепившись друг в друга мёртвой хваткой, пошли обмениваться тумаками, вылетев на свободное пока пространство, оставленное для бойцов батальона Сыма. Косоглазая Хуа подскочила, чтобы помочь брату, но удары её кулачков приходились в основном ему же по спине. Наконец она улучила момент, скользнула летучей мышью в тыл Чжао Шестому, сунула ему руку между ног и ухватила за мошонку.
— Славный приёмчик! — восхищённо заорал Комета Гуань, знавший толк в боевых искусствах. — Настоящее «срывание персика с нижней ветки»!
С жалобным воплем Чжао Шестой отпустил противника и согнулся в поясе, как мелкая жареная креветка. Он весь сжался, лицо у него пожелтело и в густеющих сумерках казалось позолоченным.
— Кто-то вроде про етические дела заикался? — злобно прошипела Косоглазая Хуа, усилив хватку. — Ну же, мамуля ждёт!
Чжао Шестой мешком повалился на землю, словно у него отказали руки и ноги, и задёргался, как в конвульсиях. Лун Ханьго, которого буквально ослепили безостановочно текущие слёзы, нашарил свою ветку и принялся хлестать ею во все стороны, подобно духу, что следует в голове похоронной процессии и расчищает дорогу. Он лупил веткой без разбора, и горе тому, кто оказывался на его пути. Ветка летала туда-сюда, визжали женщины, кричали в испуге дети. Те, что стояли поодаль, ринулись вперёд, чтобы поглазеть на скандал, а оказавшиеся рядом с Лун Ханьго старались протиснуться назад, от греха подальше. Поднялся галдёж, началась толкотня. Я заметил, что получила по заднице и Косоглазая Хуа, причём пинок был такой сильный, что она влетела в толпу как ракета, и тут уж на неё посыпался град ударов и от пострадавших, и от любителей ловить рыбку в мутной воде — она аж заверещала…
Вдруг раздался пистолетный выстрел. Стрелял Сыма Ку. В накинутом на плечи чёрном плаще он стремительно появился в сопровождении охраны вместе с Бэббитом, Чжаоди и Няньди.
— А ну тихо! — рявкнул один из охранников. — Будете шуметь — кина не будет.
Распалившаяся толпа притихла. Сыма Ку и его свита заняли свои места. Небо уже побагровело, вот-вот должно было стемнеть. На юго-западе тонкой загогулинкой проявился месяц, но светил он ярко, а в его объятиях трепетала нежно мерцавшая звёздочка.
Колонной по два прибыли бойцы кавалерийского эскадрона, батальона мулов и бойцы в штатском. С оружием в руках или на плече, они таращились по сторонам, на женщин. Одна за другой приплелись бродячие собаки — целая свора. Звёздочка с месяцем скрылись за чёрными тучами, и всё вокруг поглотила тьма. Лишь печально стрекотали насекомые и бурлила в реке вода.
— Включай генератор! — приказал сидевший перед нами, чуть левее, Сыма Ку. Он щёлкнул зажигалкой, прикурил и погасил её, величественно помахав рукой.
Генератор был установлен в развалинах дома мусульманки. Закопошились какие-то чёрные тени, зажёгся ручной фонарик. Наконец машина заработала, поначалу то громко, то тихо, потом размеренно. Над головами у нас вспыхнул проектор. Толпа восторженно ахнула. Сидящие впереди оборачивались, чтобы посмотреть на льющийся из него свет.
Как и в первый вечер, белый луч искал белое полотно, а в снопе света беспорядочно плясали мотыльки. При виде их громадных теней на белом полотне пронёсся вздох удивления. Но во многом в этот вечер всё было не так, как в первый: Сыма Ку не вскочил, и белый луч не просвечивал его уши. Вокруг стало темнее, и луч белого света казался ещё ярче. Воздух был пропитан влагой, из полей потянул ветерок, зашелестели ветви деревьев. Раздавались крики ночных птиц. Слышно было, как на реке выпрыгивает из воды рыба. У дамбы покрикивали мулы, на них обычно приезжали чужаки издалека. Где-то на задворках лаяли собаки. На юго-западе в низко нависшем небе посверкивали зеленоватые молнии, а вслед за ними глухо прокатывался гром. По магистрали Цзяоцзи промчался состав с артиллерийскими снарядами, и ясно доносившийся перестук огромных колёс по рельсам звучал в унисон с размеренным стрекотанием проектора. И уж совсем необычно было то, что я смотрел на появляющиеся на белом полотне картинки с гораздо меньшим интересом. Днём Сыма Лян сообщил по секрету:
102
Байлянь — белое лицо; байдин — белая задница.
103
Баньцю — полукруг.
104
Пирожки с начинкой, традиционное блюдо уезда Гаоми.