Страница 27 из 185
— С сегодняшнего дня за водой будем ходить на Цзяолунхэ, — непререкаемым тоном заявила вторая сестра, глядя в глаза матушке. Та не возразила.
Третья сестра, насупившись, стала сетовать на скверный запах от варёного турнепса и снова предложила продать мулёнка, а на вырученные деньги купить мяса.
— Всё вокруг замёрзло и завалено снегом, где его продавать? — язвительно вставила матушка.
— Тогда диких кроликов ловить пойдём, — не сдавалась Линди. — Им в такую стужу далеко не убежать.
Матушка аж в лице переменилась:
— Запомните, дети: в этой жизни я больше ни одного кролика видеть не хочу!
Той суровой зимой во многих домах кроличье мясо действительно поднадоело. Толстые и жирные, кролики ползали по снегу хвостатыми личинками, и их могла поймать даже женщина с маленькими ножками. Лисам и корсакам было просто раздолье. Из-за войны деревенские остались без оружия: всё охотничьи ружья реквизировали разномастные партизанские отряды. Опять же из-за войны настроение у людей было подавленное, и в разгар охотничьего сезона лисам не нужно было, как прежде, опасаться за свою жизнь. Долгими ночами они вольно шастали по болотам, и самок, нагулявших приплод, было больше обычного.
Третья и четвёртая сёстры несли на шесте большую деревянную бочку, вторая сестра тащила огромный молот. Так, втроём, они и отправились на речку. Проходя мимо дома тётушки Сунь, они невольно поглядывали на него. Во дворе царило запустение, вид у дома был нежилой. Стая ворон на окружавшей двор стене заставила вспомнить, как здесь было раньше. Кипевшая жизнь ушла в прошлое, немые исчезли неизвестно куда. Проваливаясь по колено в снег, девочки спустились с дамбы. Из кустов на них уставились несколько енотов. Под косыми солнечными лучами, падавшими с юго-востока, ложе реки сияло ослепительно ярким светом. Под ногами хрустели тонкие белые лепёшки припая. На середине реки лёд отливал синевой — твёрдый, скользкий, блестящий. Сёстры брели осторожно, но четвёртая всё же поскользнулась, а за ней повалились и остальные. Под девичий смех шест с бочкой и молот с грохотом упали на лёд.
Вторая сестра выбрала место почище, подняла тоненькими руками молот, служивший семье Шангуань не одно поколение, и обрушила его на лёд. Лёд хрустнул, как под лезвием острого ножа, и от этого звука зашуршала бумага на окне нашего дома.
— Слышишь, Цзиньтун, — проговорила матушка, поглаживая соломенные волосики у меня на голове и шерсть рыси на курточке, — это твои старшие сёстры лёд колют. Вырубят большую прорубь, принесут бочку воды и полбочки рыбы.
Восьмая сестрёнка лежала в углу кана, свернувшись клубочком в своей рысьей курточке, и улыбалась странной улыбкой — этакая маленькая мохнатая Гуаньинь.[43]
После первого удара на льду обозначилась белая точка с грецкий орех, на молот налипли мелкие льдинки.
В третий раз сестра поднимала его уже с заметным усилием и опускала покачиваясь. Вторая точка на льду появилась почти в метре от первой. Когда точек стало больше двадцати, Чжаоди уже тяжело дышала, изо рта у неё валил пар. Еле подняв тяжёлую железяку, она опустила её из последних сил и свалилась сама. Лицо мертвенно побледнело, толстые губы стали пунцовыми, глаза затуманились, нос покрылся кристалликами пота.
Третья и четвёртая сёстры начали недовольно ворчать. С севера задул ветер, он резал лица, как ножом. Вторая сестра поднялась, поплевала на ладони и опять взялась за молот. Но после пары ударов упала снова.
Отчаявшись, сёстры вздели бочку на шест и собрались в обратный путь. Они уже смирились с мыслью, что для готовки придётся и дальше растапливать снег. В это время на скованной льдом реке появилась дюжина саней. Они мчались во весь опор, вздымая снежную пыль. Солнечный свет отражался от поверхности льда всеми цветами радуги. К тому же сани приближались с юго-востока, и второй сестре сначала показалось, что они скользнули на землю по солнечным лучам, отбрасывая золотистые отсветы. В серебристом блеске мелькали лошадиные копыта, звонко цокали подковы, на щёки сестёр сыпались разлетавшиеся во все стороны кусочки льда. Сёстры стояли, разинув рот, и даже не пытались убежать. Сани описали круг и остановились как вкопанные. Оранжевожелтые, они были покрыты толстым слоем тунгового масла и отливали радужным блеском. В санях сидело по четыре человека, все в пышных лисьих шапках. Усы, брови, ресницы у них, даже шапки спереди были сплошь в инее. Изо рта и ноздрей валил густой пар. По невозмутимости лошадок — изящных, словно точёных, с густой шерстью на ногах — вторая сестра догадалась, что это легендарная монгольская порода. Из вторых саней выскочил высокий мужчина в заношенной куртке из овчины, распахнутой на груди. Под ней виднелась телогрейка из шкуры леопарда, перехваченная широким кожаным поясом, на котором висели револьвер и топорик с короткой ручкой. У него одного шапка была не меховая, а фетровая, с тремя клапанами из кролика.
— Вы из семьи Шангуань, девушки? — спросил он.
Это был не кто иной, как Сыма Ку, младший хозяин Фушэнтана.
— Что делаете? A-а, прорубь! Ну, это работа не для девичьих рук! — И крикнул сидящим в санях: — Всё слезайте, поможем соседям с прорубью, а заодно и лошадей напоим!
Из саней вылезло несколько десятков упитанных молодцов, они громко отхаркивались и сплёвывали. Некоторые опустились на корточки, вынули из-за пояса топорики и принялись рубить лёд. Осколки летели во все стороны, но во льду образовалось лишь несколько белых выбоин. Один бородач потрогал остриё топорика, высморкался и сказал:
— Брат Сыма, коли так рубить, боюсь, и до ночи не управимся.
Сыма Ку, вытащив свой топорик, тоже присел на корточки. Попробовал рубануть несколько раз и выругался:
— Ну и замёрз, мать его! Крепкий как сталь.
— Давай-ка, брат, все помочимся здесь, а ну и поможет, — предложил бородач.
Сыма лишь выругался:
— Трепач хренов! — Но тут же восторженно хлопнул себя по заду — и даже рот приоткрыл, потому что обожжённое место ещё не зажило: — Придумал! Техник Цзян, иди-ка сюда. — Подошёл худощавый человек и молча уставился на него, всем своим видом показывая, что ждёт указаний. — Эта твоя штуковина лёд расколоть может?
Цзян презрительно усмехнулся:
— Расквасит, как молот яйцо. — Голос у него был по-бабьи визгливый.
— Тогда быстренько сделай мне здесь… восемью восемь… шестьдесят четыре проруби, пусть землякам от Сыма Ку польза будет. А вы не уходите, — добавил он, обращаясь к сёстрам.
Цзян откинул холстину на третьих санях и достал пару окрашенных в зелёное стальных штуковин, похожих на большие артиллерийские снаряды. Уверенными движениями вытащил длинный шланг из красной резины и намотал на головки этих штуковин. Затем глянул на круглый циферблат, на котором покачивалась тонкая и длинная красная стрелка. Надев брезентовые рукавицы, он щёлкнул металлическим предметом, похожим на большую опиумную трубку, который был подсоединён к двум резиновым шлангам, и крутанул. Послышалось шипение выходящего газа. Его помощник, костлявый парень лет пятнадцати, чиркнул спичкой, поднёс к струе газа, и она с гудением полыхнула тоненьким, не больше червя тутового шелкопряда, голубым язычком. По команде Цзяна парень влез на сани, повернул несколько раз головки стальных штуковин, и голубой язычок стал ослепительно белым и ярким, ярче солнечного света. Взяв «опиумную трубку» в руки, Цзян вопросительно взглянул на Сыма Ку. Тот прищурился и махнул рукой:
— Валяй!
Склонившись, Цзян направил белое пламя на лёд. Под громкое шипение вверх на целый чжан стали подниматься молочно-белые клубы пара. Направляемая его рукой и изрыгающая белый огонь «опиумная трубка» очертила большой круг.
— Готово, — объявил Цзян, подняв голову.
Сыма Ку с сомнением склонился надо льдом: действительно, в воде, вместе с мелкими обломками, плавала большая — с мельничный жёрнов — глыба. Цзян перерезал её белым огнём крест-накрест и ногой загнал эти четыре куска под лёд, чтобы их унесло течением. Образовалась прорубь, в которой плескалась голубая вода.
43
Гуаньинь — в китайском пантеоне богиня милосердия.