Страница 18 из 185
— Вот такие дела, такие дела… Думаю, вам всем надо возвращаться домой.
Все замерли. Матушка первой опустилась на колени, а за ней с жалобным плачем и остальные.
— Дай им упокоиться с миром, почтенный Сыма! — взмолилась матушка.
И вся толпа разноголосо подхватила:
— Просим, просим… Упокой их с миром! Мою мать! Моего отца! Моего ребёнка…
Сыма Тин склонил голову, по шее у него ручейком струился пот. В отчаянии махнув рукой, он вернулся к своей команде и негромко проговорил:
— Значит, так, братва: вы под моим покровительством немало дел натворили — кражи, драки, вдовушки оприходованные, могилы ограбленные… Много в чём повинны перед небом и землёй. Но, как говорится, войско обучают тысячу дней, а ведут в бой единожды.[32] Вот сегодня нам и нужно довести это дело до конца, даже если вороны выклюют нам глаза или вышибут мозги. Я, деревенский голова, сам поведу вас, и ети восемнадцать поколений предков того, кто попробует отлынивать! Как справимся, всех угощаю вином! Теперь вставай-ка, — закончил он, поднимая возницу за ухо, — и гони сюда повозку. Ну, приятели, бери в руки что есть и вперёд!
И тут из золотых волн пшеницы вынырнули трое загорелых молодцов. Когда они подошли поближе, все увидели, что это трое немых внуков тётушки Сунь. Голые по пояс, в коротких штанах одинакового цвета. Самый высокий со свистом рассекал воздух длинным гибким мечом; другой, ростом пониже, держал в руке меч-яодао с деревянной рукояткой; а у самого маленького был клинок с длинной ручкой. В вытаращенных глазах светилась ненависть, они что-то мычали и жестикулировали. Лицо Сыма Тина посветлело.
— Молодцы, ребята, — потрепал он их по голове. — Там, в повозке, ваша бабушка и братья, хотим мирно похоронить их, да вороньё не даёт, глумится, спасу нет. Ну словно подлые япошки эти вороны, так их и этак, мы все на них поднялись! Я понятно говорю?
Откуда-то вынырнул Яо Сы и повторил это на языке глухонемых. У немых загорелись гневом глаза, выступили слёзы, и они, размахивая оружием, ринулись на ворон.
— Ах ты, хитрый чёрт! — Сыма Тин потряс за плечо Яо Сы. — Где пропадал-то?
— Не суди строго, голова, — ответствовал Яо Сы. — За троицей этой ходил.
Немые вскочили на повозку, сверкающие мечи тут же окрасились кровью, и на землю повалились изрубленные вороны.
— За мной! — заорал Сыма Тин.
Все, как один, бросились вперёд, и битва с воронами началась. Проклятия, звуки ударов, карканье, хлопанье крыльев — всё смешалось в воздухе, наполненном трупной вонью, запахом пота, крови, сырой земли, ароматом пшеницы и полевых цветов.
Истерзанные тела кое-как свалили в яму. Пастор Мюррей стоял на холмике свежевырытой земли и тянул нараспев:
— Господи, спаси души страдальцев сих… — Из голубых глаз катились слёзы, стекая по багровым рубцам, оставленным на лице плетью, на изодранное чёрное одеяние и на тяжёлый бронзовый крест на груди.
Сыма Тин стащил его с холмика:
— Отошёл бы ты в сторонку и передохнул, почтенный Ма. Сам-то ведь чудом в живых остался.
Яму начали закидывать землёй, а пастор, пошатываясь, подошёл к нам. Солнце уже садилось, и фигура пастора отбрасывала на землю длинную тень. Глядя на него, матушка чувствовала, как под тяжёлой левой грудью колотится её сердце.
Когда солнечные лучи окрасились в пурпур, на кладбище вырос огромный могильный холм. Сыма Тин махнул родственникам, и они, встав перед холмом на колени, начали отбивать поклоны. Кое-кто слабо всхлипнул для порядка. Матушка предложила всем в знак благодарности поклониться в ноги Сыма Тину и похоронной команде. Но тот забубнил, что в этом нет нужды.
В лучах кроваво-красного заката процессия двинулась в обратный путь. Матушка с сёстрами поотстали, а позади всех нетвёрдыми шагами тащился Мюррей. Все шли разрозненными группками, и шествие растянулось почти на целый ли. Тёмные тени идущих косо ложились на поля, окрашенные в золотисто-красный цвет. В тишине сумерек раздавались тяжёлые шаги, слышался шелест пшеничных колосьев, овеваемых вечерним ветерком, и всё это перекрывал мой надрывный рёв. Печально заухала большая сова. Она только что продрала глаза, проспав целый день под пологом шелковицы, возвышающейся посреди кладбища. От её криков сжималось сердце. Матушка остановилась, обернувшись, бросила взгляд на кладбище — там по земле стелилась пурпурная дымка. Пастор Мюррей нагнулся к седьмой сестрёнке, Цюди, и взял её на руки:
— Бедные дети…
Звук его голоса растаял, и со всех сторон многоголосым хором на все лады завели свою ночную песню мириады насекомых.
Глава 11
На праздник середины осени[33] нам с сестрёнкой как раз исполнилось сто дней. Утром матушка взяла нас на руки и отправилась к пастору Мюррею. Выходившие на улицу ворота церкви были плотно закрыты, на них кто-то намалевал грязные ругательства. Мы прошли проулком к заднему дворику и постучали в калитку, за которой открывался большой пустырь. К деревянному колу рядом с калиткой была привязана костлявая коза. Её вытянутая морда — с какой стороны ни глянь — больше походила на ослиную или верблюжью, чем на козью, а временами даже на старушечье лицо. Подняв голову, она смерила матушку мрачным взглядом. Матушка потрепала ей бороду носком туфли. Коза протяжно проблеяла и снова принялась щипать траву. Во дворе раздались шаги и кашель пастора. Матушка откинула железный крюк, калитка со скрипом приотворилась, и она скользнула внутрь. Мюррей запер калитку, обернулся, простёр свои длинные руки и заключил нас в объятия, приговаривая на прекрасном местном диалекте:
— Крошки мои милые, плоть от плоти моей…
В это время по дороге, которой мы шли на похороны, к деревне двигался Ша Юэлян во главе недавно созданного им отряда стрелков «Чёрный осёл». С одной стороны дороги среди колосьев пшеницы высились метёлки гаоляна, с другой подступали разросшиеся по берегам Мошуйхэ камыши. Палящее солнце и обильные ласковые дожди сделали своё дело: вся зелень этим летом бурно пошла в рост. Осенний гаолян с мясистыми листьями и толстыми стеблями ещё не колосился, но уже вымахал в человеческий рост. Маслянисто-чёрные камыши, превратившись в белый пух, усыпали всё вокруг. Осень ещё не вступила в свои права, но небо уже светилось той, особой, лазурью, а солнечные лучи были по-осеннему мягки.
Все двадцать восемь бойцов Ша Юэляна ехали на одинаковых чёрных ослах из уезда Улянь, холмистого края на юге провинции. Большеголовые, мощные, крепконогие, эти ослы уступали лошадям в резвости, но необычайная выносливость позволяла им делать большие переходы. Выбирал Ша Юэлян из восьмисот с лишним голов — молодых, полных сил, некастрированных, горластых. Отряд чёрным струящимся потоком растянулся по дороге, окутанной молочно-белой дымкой; бока животных блестели на солнце. Когда показались разрушенная колокольня и сторожевая вышка, Ша Юэлян натянул поводья и остановился. Шедшие следом ослы продолжали упрямо напирать. Обернувшись и окинув взглядом бойцов, Ша Юэлян приказал всем спешиться, умыться самим и помыть ослов. С серьёзным выражением на худом смуглом лице он сурово отчитывал нерадивых. Содержанию в чистоте лица и шеи, мытью животных он придавал большое значение.
— Сейчас, — заявил он, — когда антияпонские партизанские отряды возникают повсюду, как грибы после дождя, наш отряд должен своим внешним видом превзойти все другие, чтобы в конечном счёте занять всю территорию дунбэйского Гаоми. Авторитет в глазах и сердцах простого народа можно завоевать, когда следишь за тем, что говоришь и делаешь.
После его зажигательных речей сознательность бойцов резко повысилась. Они скинули куртки, развесили на камышах, забрели на мелководье и принялись мыться, плескаясь и брызгаясь. Свежебритые головы сверкали на солнце. Ша Юэлян достал из ранца кусок мыла, разрезал его и роздал бойцам с наказом помыться как следует, чтобы ни пылинки не осталось. Сам тоже зашёл в реку и, склонившись к воде плечом, на котором красовался огромный багровый шрам, принялся оттирать шею от грязи. Отряд мылся, а чёрные ослы занимались каждый своим делом: кто с безразличным видом жевал листья камыша, кто щипал гаолян, кто покусывал зад соседа, кто стоял в глубокой задумчивости, вызволяя из потайного кожаного мешочка колотушку во всю длину и постукивая ею себя по брюху.
32
Цитата из трактата древнекитайского военного теоретика Сунь-цзы «Искусство войны».
33
Праздник любования полной луной, приходится на пятнадцатый день восьмого месяца (полнолуние) по китайскому календарю, что примерно соответствует второй половине сентября. Традиционное угощение — лунные пряники (юэбин).