Страница 177 из 188
Став главным редактором «Правды», Бухарин повёл борьбу против «русского шовинизма», как против своего личного смертельного врага. Обливая высокомерием «квасной патриотизм» и «мужиковствующих» сочинителей, он затравил Есенина, отправил в расстрельный подвал Ягоды группу крестьянских поэтов и открыто угрожал любому, кто собирается «национализировать» советскую культуру, а заодно и тем «наивным простачкам, которые им подсвистывают».
В 1927 году, незадолго до путча Троцкого, вышел из печати 8-й том Большой советской энциклопедии. Иосиф Виссарионович обратил внимание, что И. Бунину и М. Булгакову отведено всего несколько строк, зато громадная статья о Бухарине занимает 13 столбцов убористого текста. О Бунине сказано: «Всё его творчество дышит злобой крепостника». О Булгакове: «Художественный выразитель правобуржуазных слоёв нашего общества». Совсем иное о Бухарине. Автор статьи Д. Марецкий называет своего учителя «выдающимся теоретиком коммунизма» и завершает свой панегирик тем, что делится открытием: оказывается, Ленин учился вовсе не у Маркса, а у… Бухарина! Впрочем, удивляться нечему. В редколлегии БСЭ состояли Радек, Преображенский, Ларин (третий тесть Бухарина) и, естественно, сам Бухарин.
Очередной съезд партии работал в трудные дни. Снова срывались хлебозаготовки (крестьянин, имея хлеб, требовал промышленных товаров), росло количество «долгостроя», т. е. замораживались и без того скудные средства на индустриализацию, и нагло торжествовала самая бессовестная демагогия бухаринцев, совершенно невыносимая оттого, что окружавшая действительность не подавала никакого повода для похвальбы.
Тон для работы съезда попытался задать Бухарин. Он выступил с отчётом о деятельности Коминтерна. Он ни словом не обмолвился о том, что происходило в прошлом месяце на улицах Москвы, а разливался соловьём о ближайших перспективах «торжества пролетарской справедливости на всей планете».
— Товарищи, земля дрожит уже отдалёнными гулами великих революций, которые превзойдут по своему размаху даже то, что мы с вами пережили и перечувствовали!
(В этом отчёте он, кстати, сумел сделать тонкий ход для скорого раскола международного рабочего движения, назвав социал-демократов «социал-фашистами»).
Выступивший Ворошилов привёл удручающие факты о состоянии наших вооружённых сил. Для оснащения Красной Армии не хватало качественных сталей, свинца, цинка, меди. До сих пор главным мотором нашей армии являлась лошадь. По танкам мы отставали даже от польской армии…
Много говорилось и о хлебозаготовках (через полтора месяца, в феврале, Иосиф Виссарионович отправился в большую поездку в Сибирь).
В перерыве съезда, не сдержав раздражения, Иосиф Виссарионович принялся резко выговаривать Бухарину за его пренебрежение к постоянному пополнению своих знаний. Он же совершенно не учится, не читает. Не окончив даже гимназии, продолжает обходиться старым багажом. А что там, в багаже-то? Один Писарев с его устойчивым презрением к русской культуре. Если Писарев громил «дворянскую культуру», то Бухарин «сбрасывает с корабля современности» не только «мужиковствующих», но и Пушкина с Тютчевым… Научился болтать по-немецки — и уже европеец? Поклоняется авангардизму — и уже поскакал впереди прогресса?
Оскорбившись, Бухарин запальчиво назвал желчного Генсека «мелким восточным тираном» и убежал.
С того дня они перестали разговаривать и даже не здоровались.
В декабре 1929 года страна и партия пышно отпраздновали полувековой юбилей Генерального секретаря. Тогда впервые на улицах появились красочные портреты Сталина.
После этого бухаринцы решили сменить тактику. Сам Бухарин, а также Рыков и Томский обратились в ЦК партии с покаянным письмом: «Мы — ошиблись!» Они поклялись, что отныне полностью переходят на партийную платформу. Такими же лицемерами и притворщиками оказались Крестинский, Розенгольц и полтора десятка других, кто сейчас сидел в загородке перед трибуналом.
Розенгольц… Чем прославился этот деятель? Своей исключительной жестокостью. Его боялся даже Блюмкин, «самый отчаянный еврей в ВЧК». При подборе кадров у Розенгольца был один единственный критерий: «Сколько контриков сумел шлёпнуть?» Только Розенгольцу поручалось Троцким проведение самых массовых расстрелов. Недаром в «День X» именно Розенгольцу предстояло пробраться к Сталину и застрелить его.
На первых судебных процессах Бухарину места не нашлось. Его считали мелким пакостником, истасканным эротоманом, человеком низменных страстей, который привык использовать доставшуюся ему власть, как вечный пропуск к роскошному столу с самыми изысканными яствами. На конкретные политические действия его признавали просто неспособным. В расчёт при этом брался здравый смысл главных заговорщиков: они обязаны были отдавать себе отчёт, что связываться в серьёзных делах с таким гнилым типом им явно не с руки.
Ежов тем временем продолжал настойчиво копать. Подозревая всех и каждого, он ворошил прошлое многих партийных работников. Высокий ранг подозреваемого его нисколько не смущал.
Богатая пожива ждала его в архивах царской охранки. Спалить всё без остатка не сумели, кое-что сохранилось, и было вытащено на свет.
В агентурных донесениях лета 1915 года сообщалось о поездке трёх социал-демократов в Стокгольм. Цель поездки? Конфиденциальная встреча с представителями банка Варбурга. Старшим из приехавших был некто Мойша Долгалевский. Этого имени нигде, ни в одних списках не значилось. Двух других визитёров Ежов установил быстро: это были Г. Пятаков и Е. Бош. Так кто же этот таинственный Долгалевский? Надо полагать, рангом он повыше Пятакова… Перед трудностями Ежов никогда не отступал. Тайну псевдонима «Долгалевский» он всё же установил: это был Бухарин!
Деньги на революцию… Связь с банкирами… Самое сокровенное, самое тайное!
Ранг Бухарина в глазах Ежова моментально вырос. Ему становилось понятно, почему именно этого человека Свердлов назначил на такой важный пост, как главный редактор «Правды».
Разоблачением Бухарина следствие занималось с особенною кропотливостью. Ежов сам, без сталинской подсказки, раскопал среди малоизвестных ленинских работ статью «Кризис партии». Уже тогда, в январе 1921 года, Вождь с возмущением писал: «…Верхом распада идейного являются тезисы Бухарина. Это полный разрыв с коммунизмом. Прежде главным был Троцкий. Но теперь Бухарин затмил его. Он договорился до ошибок, во сто крат более крупных, чем все остальные ошибки Троцкого, вместе взятые». Тогда Бухарин затаился и стал ждать подходящего момента. Он понял, что поспешил и выскочил не вовремя (а сам тем часом втирался в ленинскую семью, обхаживая несчастную Маняшу, сестру Ленина). Время для ответного удара вскоре наступило: в мае следующего года Ленина свалил первый инсульт. И тогда Бухарин напечатал в «Правде»: «Политика Ленина губительна для революции!» Это был приговор заболевшему Вождю (то-то Ленин стал метаться и просить яду).
Бухарин уверенно «обрабатывал» отведённый ему участок заговора. Его выкормыши заняли все сколько-нибудь важные посты в идеологии. Это была пресловутая «бухаринская школа», орда шкурников-цитатчиков, начётчиков и фарисеев.
Удалось установить участие Бухарина и в организации повального голода в стране. Это искусственное бедствие стоило советскому народу миллионов жертв.
Юношеская мечта Бухарина об антихристе осуществилась: он стал редкостным Иудой. И достиг на этом гнусном поприще выдающихся успехов.
Мало-помалу выявились настолько омерзительные делишки, что Вышинский, государственный обвинитель на процессе, не удержался и назвал этого совершенно разложившегося прохвоста «помесью лисицы и свиньи». Бухарин производил наиболее отвратительное впечатление из всех, кто томился в загородке.
1936 год стал последним в преступной деятельности «любимца партии».
Весной он предпринял длительную поездку за рубеж, побывал в Германии, Франции, Голландии. 3 марта он приехал в Прагу и выступил с лекцией перед эмигрантами из России. Зал был переполнен. Появившись на трибуне, Бухарин исполнил «узнавательный» масонский знак. Те, кому следовало, теперь не сомневались, что из советской России, где было так неспокойно и тревожно, наконец-то прибыл свой человек.