Страница 151 из 188
В итоге экспедиция сорвалась: визы в Тибет получить не удалось.
Тем не менее Бокий приказал Блюмкину отправляться в Тибет одному. Стало известно, что к поискам таинственной Шамбалы готовится американская экспедиция под руководством русского художника Н. К. Рериха. Блюмкин должен был присоединиться к ней.
В конце лета Янкель Блюмкин уехал в Монголию.
На Восток он попал впервые. Его покорили огромные пространства, о которых и не догадывается житель перенаселённых центральных губерний России, красота нетронутой человеком природы и удивительный колорит местного населения, его одежды, нравы, обычаи, культура и религия. Он помнил, что именно здесь, в монгольском аймаке, увидел свет великий потрясатель Вселенной Чингисхан.
Блюмкин обзавёлся одеждой странствующего ламы и покинул Ургу. Где-то в конце сентября он издали увидел пыль на степной дороге. Это двигался солидный караван экспедиции Рериха. Лама, каких бродило много по степям, присоединился к едущим и бредущим.
Личность художника Н. К. Рериха до наших дней окружена ореолом загадочности, таинственности. Он прожил за границей почти всю жизнь и прославился не столько живописными полотнами, сколько своей так и не объяснённой до конца привязанностью к Индии. При этом его чрезвычайно интересовал как раз Тибет. Не совсем понятны и его отношения с советской властью. Как известно, они никак не складывались, да так и не сложились.
Экспедиция Рериха была оснащена прекрасно. Американцы не поскупились. Единственное, что угнетало путешественников, — страх. О Тибете рассказывали разнообразные ужасы. Чтобы преодолеть весь путь до конечной цели, требовалось покорить не менее тридцати высокогорных перевалов. Эти перевалы будто бы настолько ужасны, что вьючные животные отказывались идти, а люди седели.
Блюмкин-лама некоторое время не вызывал никаких подозрений. Подвела его привычка разговаривать во сне (понятное дело — по-русски). Узнав об этом, Рерих пригласил навязавшегося ламу для беседы. Блюмкин решил не запираться. Тотчас выяснилось, что художник страшно рад такому неожиданному стечению обстоятельств. Он стал даже заискивать перед чекистом. Речь руководителя экспедиции приняла горячечный характер, он не справлялся с напором мыслей. Блюмкин узнал, что в загадочный Тибет стремился сам Александр Македонский! Сейчас считается, что именно такое жгучее внимание к Востоку и стало причиной ранней смерти полководца — будто бы вмешались какие-то загадочные высшие силы… Тут же выяснилось, что из современных деятелей Рерих почитает барона Унгерна, мечтавшего, как известно, о «жёлтых поводьях Чингисхана», и, как это ни странно, Ленина. Художник уверял, что Вождь революции являлся носителем магической ауры и с полным правом мог считаться махатмой.
«Тоже чокнутый», — печально заключил Блюмкин, выслушав лихорадочную речь художника.
О том, как закончил путешествие Блюмкин, ничего достоверно не известно. Вместе с экспедицией он достиг перевала Дангла. Действительно, и людям, и животным предстояли испытания жестокие. А впереди, по рассказам проводников, ожидали ещё 34 таких же перевала. Не то устрашившись трудностей, не то добившись от Рериха обещания непременно побывать в Москве, Блюмкин повернул назад. Забегая вперёд, скажем, что Н. К. Рерих на самом деле приехал в СССР в 1926 году.
Скорей всего, именно в такой своеобразной «вербовке» художника и заключалось особое задание Бокия, которое Блюмкину и удалось исполнить. Следовательно, подвергать себя трудностям дальнейшего пути он посчитал излишним.
Блюмкин недаром опасался зависти товарищей. Его стали ненавидеть. Тёмный человек, ловкач, любимчик самого высокого начальства! Ему не поздоровилось бы при первой же чистке, однако и Бокий, и Трилиссер не дали его в обиду.
Время, когда Блюмкин возвратился из Монголии, выдалось бурным. Переступил все мыслимые границы неповиновения и фрондёрства Зиновьев — и его с треском сняли, заменив Кировым. Много надежд возлагалось на путч Троцкого — и снова неудача. Развенчанного кумира Блюмкина сначала сослали в Алма-Ату, а затем выкинули в Турцию.
Туда же, в Турцию, отправился и Блюмкин, став резидентом советской разведки.
По паспорту на имя Якуба Султан-заде «лисий глаз» открыл лавку антиквара. Торговал он старинными хасидскими рукописями из хранилищ библиотеки им. Ленина. Торговля пошла бойко. Блюмкин писал на Лубянку, поторапливая с присылкой свежего товара, и указывал, что желательны сокровища Эрмитажа.
Само собой, резидент установил тесные связи со своим кумиром. Сын Троцкого, Лев Седов, стал частым гостем в антикварной лавке удачливого торговца. Время от времени он приводил Блюмкина к отцу. Троцкий, жестоко разгромленный в России, не падал духом. Он был уверен, что большевики не справятся с трудностями государственного управления и сами призовут его во власть.
Осенью 1929 года Блюмкина неожиданно вызвали в Москву.
На прощальном свидании Троцкий настроился на деловой лад. Он устремил на Блюмкина долгий взгляд, как бы оценивая его надежность для предстоящих дел. Для передачи в Москву у него были приготовлены две книги. Там, на условленных страницах, он написал конспиративными чернилами свои инструкции. Книги следовало передать снохе Анне Самойловне, жене Льва Седова… Внезапно Троцкий встал, прошёлся по кабинету и вдруг положил на плечо Блюмкину руку — жест доверия старшего товарища. Он заговорил о том, что ОГПУ не спускает с него глаз. Ждать хорошего от этих «товарищей» не приходится. Блюмкину поручалось разузнать о тех мерах, которые вынашивают его недруги в СССР. И постараться сообщить ему сюда, в Турцию… Затем он сообщил о серии арестов, случившихся в Москве. Что скрывается за ними? Кто взят? Ничего об этом Троцкий не знает. А знать необходимо!.. В связи с этим следовало установить, почему не подаёт о себе вестей Ефим Дрейцер. Надо бы Блюмкину с ним встретиться, ну а если встреча по какой-либо причине невозможна, то хотя бы поподробней разузнать о нём и сообщить.
В заключение Троцкий попросил своего агента раздобыть побольше разнообразных сведений о советских военных атташе в посольствах европейских стран. Сейчас, в свете того, что предстоит, это очень и очень важно.
У Блюмкина бешено заколотилось сердце. От слов кумира на него повеяло обещанием надвигавшейся борьбы. Приближаются, как видно, золотые денёчки! Он воодушевился. Троцкий покорял его своей уверенной деловитостью. Какой великий человек! Как широки его горизонты! Вот это настоящий вождь!
В Москве стояла слякотная осень. Блюмкин дал знать о своём приезде Лизе Розенцвайг-Горской. Девушка, тоже чекистка, тотчас примчалась в знакомую квартиру на Арбате. Он попросил. ее найти Арона Яковлевича Пломпера, заместителя директора Еврейского театра. Телефон Пломпера не отвечал, квартира на замке. Поменялся, что ли? Уехал? Лиза сообщила, что в Москве идут аресты. Установилось правило не ночевать дома, а уходить к знакомым и друзьям.
На следующий день его принял Трилиссер. Низкая настольная лампа оставляла лицо начальника в тени. Трилиссер выглядел нехорошо. Разговор вышел коротким. Давний опекун посоветовал Блюмкину исчезнуть из Москвы. Блюмкин растерялся. Ему предстояли обязательные встречи с Радеком, Дерибасом и Сосновским. Об этом просил его Троцкий. Увидев, что Блюмкин колеблется, Трилиссер настоятельно произнёс, что исчезнуть следует поскорее.
Сознание острой опасности ударило в руки и ноги. Если уж настаивает такой человек… Но не может же он не выполнить указаний Троцкого!
Несколько дней Блюмкин провёл в лихорадочной спешке. Отыскался, наконец, Пломпер — он находился на нелегальном положении и ночевал у знакомых. Блюмкин не смог встретиться с Анной Самойловной и передал книги Радеку. Он переговорил с Иваном Смирновым, со Смилгой, заглянул к поэту Городецкому.
Однажды он заметил за собою слежку. Его «пасли». Прав был Трилиссер: из Москвы следовало убегать. В три часа ночи он в панике вломился в квартиру Р. Идельсон, жены художника Фалька. Поздний гость был перепуган, его «лисий глаз» косил сильней обычного. Он попросил хозяйку дома обменять сто долларов на советские деньги, сбрил усы и остригся. Поколебавшись, он снял телефонную трубку и позвонил Трилиссеру и Лизе. С Трилиссером разговора не получилось, Лиза спросила, где он находится, сказав, что беспокоится за него. Он пообещал скоро приехать.